Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Шов вышел кривой, толстый и с полным проваром.

Сверху я приварил накладку — из полосы, которую Мишка выломал где-то в темноте и на вопросы отвечал уклончиво: «да там валялась».

В час ночи мы опустили раму.

Она встала. Колесо стояло ровно. Рама держала.

— Так. Проверяем.

Мы прицепили её обратно и прогнали сцепку метров двести по стерне на холостом ходу.

Держала.

Дудник подошёл ко мне, когда я мыл руки соляркой.

Постоял.

— Слышь. — Он потоптался. — Спасибо.

— Да ладно.

— Не ладно. Я думал, всё. Я думал, меня Лобанов сожрёт.

— Он тебя и так не сожрёт.

— Сожрёт, — возразил он с уверенностью. — Он меня три года ест. Я ж на комбайне не с его руки хожу.

Я вытер руки о ветошь.

— Коль. У тебя ещё что-нибудь гуляет?

Он помолчал.

— Гуляет. — Дудник почесал шею. — На третьей сеялке брус ходит. И на второй кронштейн сошника треснутый, я его проволокой стянул.

— Показывай.

— Сейчас⁈

— Сейчас. Мы сварочный аппарат в поле привезли, Коля. Он через час уедет обратно, и второй раз мне его никто не даст.

Мы варили до половины третьего.

Заварили брус, кронштейн, и ещё одну треснувшую поперечину, которую нашли уже по ходу дела.

Мишка ржал и говорил, что мы теперь колхозная передвижная мастерская.

Лапин приехал в семь утра.

Я в это время спал в вагончике, и меня растолкали.

Я вышел, щурясь. Солнце уже стояло высоко, поле парило, и на дальней загонке шёл Дудник — на всех трёх сеялках, полным захватом.

Лапин стоял у своего «козлика» и смотрел на него.

— Доброе утро, Виктор Андреич.

Он обернулся.

— Это ты варил?

— Я.

— Покажи.

Мы прошли по стерне до места, где стояла ночью сеялка. Там валялись бревна, чурбаки, обгорелое железо от костра и куча окурков.

Лапин посмотрел на всё это.

Потом мы дождались, пока Дудник дойдёт до края, и Лапин полез смотреть шов.

Он смотрел его минуты три. Трогал, стучал по нему ключом, который вынул из кармана.

— Кривой.

— Кривой.

— Провар полный?

— Полный. С двух сторон и с накладкой.

Лапин выпрямился.

— Сколько вы вчера потеряли?

— Часов пять. С шести до одиннадцати. Потом варили, но это уже не в счёт, всё равно ночь.

— А если бы в мастерскую?

— Три дня. Минимум.

Он покивал.

— Триста гектаров, — уронил он.

— Что?

— Три дня Дудника — это триста гектаров. — Лапин смотрел на поле. — Которые мы бы досеяли двадцать девятого, тридцатого. И которые взошли бы через неделю после остальных и на неделю позже заколосились. И попали бы под июльскую жару.

Он повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что ты вчера сделал?

— Сеялку заварил.

— Ты пятьсот центнеров зерна вчера сделал. Примерно.

Я стоял и молчал.

Потому что я вчера действительно думал только про сеялку.

Дальше Лапин задал вопрос, к которому я оказался не готов.

— А почему ты полез?

— В смысле?

— В прямом. — Он смотрел на меня без всякой мягкости. — Это не твоя сеялка. Это не твой участок. Это даже не твоя бригада — ты на первой, а это вторая. Ты вчера в шесть вечера мог доработать свою загонку и уехать спать.

Я подумал.

— Мог, — сказал я.

— Так почему?

И вот тут я сказал правду. Не всю, но правду.

— Потому что мне надоело. Виктор Андреич, я тут месяц. За месяц я видел: трактор, который три года стоял, потому что никто не посмотрел. Лапы, которые три года не точили, потому что кузнеца в штате нет. Сеялку, которая треснула год назад, и никто не глянул. И у всех на всё один ответ: а чего его смотреть, если Гнидин сказал. Или: а его точат разве?

Лапин слушал.

— Я не герой. Мне просто противно смотреть, как хорошее железо гробят от лени. Я его люблю, железо.

Он молчал долго.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Хм, — выдал Лапин.

Точно как Семёныч.

К обеду про ночную сварку знала вся центральная усадьба.

Я это понял по тому, как на меня смотрели, когда я приехал за соляркой.

А часа в четыре на поле приехал «козлик» председателя.

Я его узнал сразу — он был единственный чистый УАЗ в колхозе.

Машина остановилась на краю загонки. Я как раз шёл к концу гона и увидел, что оттуда вылезает не председатель.

Оттуда вылезла Рая.

В белом.

Она стояла на краю поля в белых брюках — в белых брюках, посреди майской пахоты, — и в тёмных очках, и смотрела, как я подъезжаю.

Я довёл гон, остановился, заглушил.

Слез.

Я был в майке, в мазуте по локоть, небритый третий день, и от меня несло соляркой, потом и дымом от ночного костра.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. — Рая сняла очки. — Ты знаешь, что ты теперь местная знаменитость?

— Не знал.

— Папа за завтраком про тебя говорил.

— И что говорил?

— Что какой-то Лыткин ночью в поле варил сеялку и что Лапин от него в восторге. — Она разглядывала меня в открытую. — Папа был недоволен.

— Почему недоволен?

— Потому что Лапин ему это сказал при главном инженере. — Рая пожала плечом. — А главный инженер должен был сам сообразить про сварочный аппарат. И не сообразил.

Ага.

Вот это была очень полезная информация.

— Понятно.

Рая обошла трактор.

Она ходила вокруг него, как ходят вокруг лошади на выставке, и рассматривала, и я стоял и не понимал, что происходит.

— Это тот самый? — спросила она. — Который три года стоял?

— Тот самый.

— И ты его собрал за четыре дня.

— За четыре.

— А почему за четыре, а не за три?

Я моргнул.

— Потому что каретку искал.

— А если бы каретка была?

— Тогда за два.

Рая кивнула.

Она задавала вопросы быстро и по существу, и это меня, честно говоря, сбило. Я ожидал скучающую королеву, а получил человека, который умеет спрашивать.

—