Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Петербург. Зимний дворец

Записку от Винокурова Николай Александрович получил в обед, после окончания дневных учебных занятий. Наследник еще сидел за столом с чашкой кофе, когда камердинер осмелился потревожить его, принеся на лакированном подносе листок бумаги.

Почерк цесаревич не узнал, но это было и неважно, ведь имелась подпись. Он развернул листок, и первое, что ему бросилось в глаза, даты, вписанные в текст. Уже после Николай вчитался и в сами строки.

Записка оказалась от Винокурова. Юноша кланялся и просил назначить, когда его высочеству будет угодно слушать концерт: в пятницу или в субботу. Тут же, двумя строками ниже, стояло объяснение, с чем связано такое ограничение — в понедельник у Винокурова заседание суда, и чем оно кончится, ему неведомо. А до пятницы концерт еще не отрепетирован, оттого и выбор дней так тесен.

Николай перечел записку еще раз и не удержался от улыбки. То, что он выбил из Романа еще в Михайловском дворце, в разговоре, обещание о полном концерте — скоро воплотится в жизнь. Он помнил и зал Дворянского собрания, и гул под сводами, и то, как после третьей песни никто не решался первым подать голос. Помнил наследник и как отец сидел, не шевелясь, весь вечер. Государь тогда ничего не сказал о песнях, но это молчание цесаревич считал куда больше похвалой, чем любые слова.

А теперь Роман уже писал ему о датах так, как пишут о деле решенном: пятница или суббота, иначе не выходит.

Цесаревич отставил кофе и потянулся за календарем. Пятница — двадцать восьмое. Суббота — двадцать девятое. Он прикинул, кого можно пригласить, как рассадить гостей — и эти мысли весьма его взбодрили, а настроение улучшилось. Все-таки учеба хоть и полезна, но иногда очень скучна. Хочется отвлечься, развеяться. И что может быть лучше музыки?

Но едва он взялся за перо, чтобы ответить, как глаза его снова споткнулись о строку про суд.

Николай отложил перо и перечитал с начала до конца, уже не улыбаясь.

Суд. У человека, чья работа на прошлой неделе вышла в «Правительственном вестнике», чье имя напечатано в рескрипте, чью реформу велено вводить в Саратовской губернии прежде всех прочих мест империи — у этого человека в понедельник суд. И пишет он об этом так, будто говорит о чужом деле, о досадной помехе, из-за которой и вынужден просить выбрать всего из двух дат. Ни просьбы, ни жалобы, ни единого слова о том, что будет ждать его в зале.

Что это за суд? О чем он? Может и пустое, но тогда бы Роман не переживал, что может уже не покинуть заседание свободным.

Николай встал так быстро, что камердинер шагнул к нему навстречу, чтобы подхватить сброшенный на пол платок.

— Иди к государю, — велел ему цесаревич. — Доложи, что сын просит принять. Дело неотложное.

Николая удивило собственное слово «неотложное»: оно было сказано раньше, чем он успел подумать. Но отступать он не собирался.

Камердинер вернулся всего спустя пятнадцать минут, доложив, что государь ждет. Коридоры в этот день тянулись длинно, с караулами на каждом повороте, и по дороге ему кланялись чины, которых он не различал по лицам. Он шел быстрее обычного, и от этого лакеи у дверей поспевали за ним вприпрыжку. Перед кабинетом отца стоял дежурный, и доклад прозвучал коротко, буднично, как о погоде:

— Ваше императорское высочество цесаревич Николай — Его Императорское Величество готов вас принять.

Государь сидел за столом в мундире, при ордене, с двумя раскрытыми папками по правую руку. Рабочий кабинет отца не отличался особой пышностью, все было обставлено строго, по-рабочему. Кроме папок на столе лежало перо, пара книг, еще какие-то бумаги, все это освещалось ровным светом из окна и мерцающими свечами на люстре. Император поднял глаза, и цесаревич увидел, что настроение у него, кажется, нехорошее — не гневное, а то, какое бывает у человека, уставшего от работы над бумагами с раннего утра.

— Николай? Что случилось? К чему ты просил тебя так срочно принять, не дождавшись вечера?

— Ваше величество, — начал цесаревич и запнулся, потому что в Зимнем, в этом кабинете, слова «отец» не шли с языка так же легко, как в детских комнатах. — Я получил записку от господина Винокурова.

Император не переменился в лице. Он только чуть сдвинул брови, будто прозвучало имя, которое он в этих стенах слышал чаще, чем хотелось бы.

— Я просил у него концерт, и он пишет, что готов его дать, — Николай вынул листок и держал его в руке, не зная, надо ли передать отцу для ознакомления. — В пятницу или в субботу, как я велю. Я как раз собрался ответить, но там есть еще одно.

— И что же? — вскинул бровь император.

— Он пишет, что в понедельник у него заседание суда. И что он не знает, чем оно кончится.

Мужчина откинулся на спинку кресла.

— И это все?

— Нет, не все, — Николай чуть подался вперед. — Ваше Величество, я читал ваш рескрипт. Автор реформы, о котором там написано, это ведь Роман Винокуров. Тот, которого вы пожаловали медалью. Того самого, кого ставят во главе дела в губернии. И выходит, его будут судить. Я решил, что мне это померещилось, и перечитал дважды. Но все верно. Он пишет только «суд» и не просит ничего. Я не понимаю, что это значит. За что его будут судить, что он переживает, что не сможет исполнить свое обещание позже? Известно ли вам об этом вообще?

Он выговорил все сразу, одним духом, и только тогда заметил, что голос у него звучит громче, чем положено в этом кабинете.

Отец смотрел на него молча — долго, явно обдумывая, стоит ли отвечать и что именно.

— В курсе ли я… — протянул он наконец. Император усмехнулся одним уголком рта, но глаза остались прежними. — Да, мне это известно. И давно. Скажи лучше, с чего ты из-за этого так переживаешь?

— С того, что я не понимаю, как так сложилось? В чем он виновен? — сказал цесаревич.

Мужчина кивнул на кресло у стола; куда цесаревич тут же присел.

— Дело там пустяшное, — начал император. — А потому и переживать о том не стоит.

— Пустяшное? — нахмурился Николай.

— Да. Этого юношу пытались подставить, но не смогли. Проблема не в