Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Венявский молчал, глядя на меня спокойно и внимательно, и я видел, что он взвешивает не мои слова, а то о чем я умолчал. Раз я так уверенно заявил, что мне нужно ехать в Саратов, и не боюсь при этом гнева наследника, то причина может быть одна. И связана она с государем и моей реформой. Он взял со стула смычок и постучал им по ладони, будто отбивал такт.

— Ну, — сказал он. — Тогда так. Завтра и в среду прогоняем по два отделения, от первой до последней, с остановками и без жалости. В четверг утром — генеральный, целиком. А в пятницу — Бог с вами, даем концерт.

— В четверг вечером я занят, — предупредил я.

— Значит, надо успеть до вечера, — отозвался он и вдруг усмехнулся в усы, коротко и по-своему. — Зал и музыкантов я беру на себя. Ваша забота — чтобы его высочество пожаловал к нам в тот день, в который вам надобно. Пишите. И не тяните с этим.

— Отпишу нынче же.

Затягивать с этим я не стал. Пристроился неподалеку и начеркал короткое послание для Николая Александровича. В нем я просил его выбрать дату, когда он готов нас слушать — пятницу или субботу. Коротко упомянул, что в понедельник у меня суд, и я не знаю, чем он закончится, а отсюда и выбор дат. Про поездку в Саратов не писал ничего — ведь по идее я о том знать не должен. С чем и отослал Тихона.

Дальше мы вернулись к репетиции, а вечером, когда возвращались домой, я рассказал Насте о приглашении в Михайловский дворец.

— В четверг?.. — сказала она. — Роман, значит, вы помирились?

— Как видишь, — кивнул я. — Заодно и то твое платье «выгуляем», которое ты раньше заказала, да оно не поспело к прошлому выходу.

— Я так рада! — бросилась она меня обнимать.

Дома, пока Александра разбиралась с ужином, а Софья играла под столом с куклой, я сел к столу и задумался.

Времени до первого числа осталось мало, а дел — выше крыши. Приход Артема Михайловича напомнил мне о другом стряпчем, с кем я работал. Куропаткин Матвей Егорович, который занимался оформлением привилегии по двигателю. Пока он ничего мне не говорил, как там идут дела, но я считал, что такому человеку стоять над душой не надобно. Он и прошение подаст, и на возражения ответит, и в переписку с чужим поверенным вступит, и все это — без меня, по запискам. Уезжай я хоть в Саратов, хоть в Сибирь, бумажная сторона бы от этого не шевельнулась.

А вот с применением двигателя все выходило иначе.

Тут мало было сочинить и запатентовать. Двигатель надобно было продать — а продавать его мог только я. Виталий Степанович человек честный и в своем ремесле редкий, но он мне сам с той недели признался, что охочих до новинки людей не искал и только составил список, где наша разработка может быть применена. А я отложил этот вопрос, вплотную занявшись концертом. Но сейчас время уже не терпит.

Я достал из ящика стола тот листок, что составил Виталий Степанович.

Список был составлен по инженерному: столбиком, ровными строками, без единого имени. Мельницы — ветряные и водяные; лесопилки; маслобойни; консервные мастерские для армии и флота; сушильни, кожевни, ткацкие, чугунолитейные, рудничные подъемы. Против каждой строки — короткая отметка: где нужен постоянный ход, где довольно сезонного, где паровой котел дорог, а где его негде ставить, но желательно сменить ручной привод на механический. Против мельниц стояла приписка: «искать прежде здесь — хозяева считают копейку, но уже не смотрят на ветер». И ни одной фамилии.

Отличный листок. И бесполезный, пока он лежит у меня в столе.

Но то не беда. Приглашение от Елены Павловны пришло очень вовремя. Я ведь ей обещал показать готовый двигатель, когда его соберут. Теперь машина стояла и работала. Салон ее собирался по четвергам, и бывали в нем не одни говоруны: люди с деньгами, люди с заводами, да и просто связи нужные у Елены Павловны имеются.

Покупателя, стало быть, надо искать не по купеческим домам, а там, где меня самого ждут в четверг. И список там пригодится, и инженера надо будет представить, потому что машину без ее творца объяснять некому — а творца без меня в Михайловский дворец не пустят.

Значит, к Виталию Степановичу надлежало съездить нынче же.

Вызвав Тихона, я велел снова подать карету. Тянуть с этим делом тоже нельзя.

В мастерской пахло знакомо: маслом, металлической стружкой и горячим углем. Виталий Степанович был одет в гражданское платье и, судя по его виду, уже собирался домой. Моему столь позднему визиту он сильно удивился.

— Роман Сергеевич? Что стряслось?

— Ничего дурного, — я прикрыл за собой дверь. — В четверг я еду в Михайловский дворец, к великой княгине. И хочу показать там нашу машину.

Лицо инженера вытянулось.

— В Михайловский? — переспросил он так, будто я предложил ему поставить ее на Сенатской площади. — Роман Сергеевич, она ж вонючая и громыхает сильно. Не напугаем ли мы там никого?

— В залах ее показывать никто и не думает. Двор, каретный сарай, сарай для дров — найдем угол, где не дует и где можно растопить. Да и уши ничьи там не потревожим. Возьмете с собою тетрадь, где испытания записаны — люди любят смотреть не только на железо, но и на цифры.

Инженер потер ладонью подбородок, потом подошел к машине, положил руку на чугунный бок, точно на круп лошади.

— Топлива надо будет вдоволь, — сказал он деловито. — И воды. И двоих мастеровых, я их найму. Когда мне быть на месте?

— Я предупрежу Великую княгиню, чтобы вас пропустили. Час, когда вас будут ждать, я сообщу накануне.

— Хорошо, — он помолчал и вдруг улыбнулся коротко, виновато, как улыбаются, когда радость не к лицу. — Жена у меня не поверит.

— Поверит, — сказал я. — Вы ей скажите, что это по службе.

Попрощавшись с инженером, я уже с легким сердцем отправился домой. Посмотрим, как Елена Павловна отнесется к этой новинке, увидев ее в деле.

24 — 25