Сталинград - Константин Градов

* * *

Семёрка стояла в своём капонире под подвешенной лампой. Прокопенко работал по правой консоли с шести вечера. Рваный край дыры он обрезал ножницами по металлу, выровнял гнездо, выгнул по месту кусок дюраля, приложил, размётил и насверлил отверстия под заклёпки. К десяти на конце консоли вместо дыры лежала заплата, притянутая пока на временные винты, — оставалось свести её на заклёпки и зачистить кромку.

— Тягу смотрел? — Я забрался на плоскость.

— Первым делом. — Головы он не поднял. — Элерон ходит чисто, тяга цела. Нервюру по краю задело, несущую не тронуло. Заплату сведу на заклёпки к двум, кромку зачищу — к утру плоскость будет как была. — Он провёл по краю заплаты пальцем, проверил не глазом, ладонью: нет ли заусенца, который завтра на скорости начнёт свистеть и драть воздух. — Свистеть не будет. Этого я не люблю.

Он слез с плоскости, обошёл к мотору, поднял капотный лист. После Гладкова, у которого сегодня достали радиатор, Прокопенко лез теперь под капот на каждой машине сам и щупал по очереди: водяной радиатор, маслорадиатор, патрубки, хомуты — нет ли осколка или надсечки, что днём ещё держится, а на прогреве, на тряске, потечёт и посадит машину за двенадцать километров до своих, как сегодня. У семёрки было чисто.

— По мотору пусто, — сказал он, опуская лист. — Это хорошо. Радиатор не плоскость: пробьют — садись где можешь. Сегодня видели.

Семёрку он держал первой: она шла утром головной, ей и быть готовой раньше. Но за ней стояли ещё пять, и до четырёх он должен был обойти каждую — где заплата, где подтянуть, где сменить простреленный бачок. Своих техников он не подгонял голосом, просто сам не уходил со стоянки, и они оставались с ним.

Лампу ему держал Сёмин. Безлошадный, он за полночи обошёл уже три стоянки, и теперь стоял на стремянке с другого края консоли, подавал заклёпки из банки по одной, не дожидаясь, когда попросят, — так подаёт инструмент тот, кто сам сто раз стоял у такой плоскости. О своей машине он не сказал ни слова. Сказать было нечего: машина осталась на свекловичном поле, а руки были при нём, и руки знали, что делать.

Инструмент лежал на брезенте в том же порядке, что всегда. Ветошь — нет. Утром она валялась комком; к ночи Сёмин её сложил вчетверо. Я не сказал ничего.

Ковальчук был у хвоста. Не сидел в задней — стоял в ней на коленях, разобрав турель: вынул ленту, протёр приёмник крупнокалиберного, прошёл ветошью по затвору, водил турель по всей дуге и слушал, ровно ли идёт на кольце, нет ли задиров на подъёме. Короб под ленту был невелик; он уложил её заново, виток к витку, чтобы не закусило на подаче. Лента к УБТ шла туго — звено цеплялось, и он раз за разом сажал её, пока не пошла без задёра.

— Лента сегодня пришла неполная, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я на втором заходе по счетверённой дал длинно. Надо было короче. К концу боя в коробке осталось мало, а сколько — не знал. В бою на глаз не сочтёшь.

— Считать научишься. Что по сектору?

Он завёл ствол вниз и назад, к килю, до самого края хода.

— Вот сюда, под хвост и вниз, не достаю: киль закрывает. И вы, командир, не видите — вам хвост закрывает. Сядет немец точно под киль, снизу, — его никто из нас двоих не возьмёт, пока он не выйдет в сторону.

Сказал спокойно, как механик про узел. И был прав: та самая мёртвая зона, в которую утром мог сесть второй счетверённый, будь он не на земле, а в воздухе. За три недели стрелок в задней перестал быть лишним весом за спиной — он стал второй парой глаз, той, что смотрит назад и вниз, куда я не смотрю никогда.

— Завтра в бою считай ленту вслух, — сказал я. — Мне в наушник. «Половина», «четверть». Чтоб я знал, сколько у нас сзади.

— Понял.

Он ответил так же ровно, как докладывал в бою. Теперь мёртвая зона, теперь счёт ленты.

* * *

Ночью полк не спал. Полк готовил утро.

У оружейников под сетью горели коптилки. Снаряжали ленты. Один, мальчишка лет восемнадцати, набивал ленту к ВЯ — патрон к патрону, в брезентовое звено, руки в оружейном масле — и считал вслух, по полусотне. На третьей сотне сбился, выматерился под нос, ссыпал начатое обратно в ящик и начал сызнова, с первого. Сбиться было нельзя: недосчёт не всплывёт на земле, он всплывёт в бою — пустым звеном на подаче, и виноват будет он. К ШКАСу ленту вели россыпью, быстрее.

Под крылом вешали реактивные. Балки, направляющие. По четыре под каждую консоль. На две машины подвешивали сотки: завтрашний узел в одни пушки не возьмёшь. По батарее — бомбы. Взрыватели ставили в последнюю очередь, перед самым вылетом. Так положено.

Старшина по вооружению шёл от борта к борту. Дёргал подвеску рукой, как вьючное седло. Чтоб на маневре ничего не сорвалось и не ушло раньше времени.

Бензозаправщик полз без фар, на малом газу. Масло грели отдельно: холодное к утру густеет, на запуске мотор такого не любит. Баллоны со сжатым воздухом катили по двое. Запуск на Конной шёл воздухом. Спущенный с вечера баллон стоил утром вылета. У дальней стоянки один травил. Шипел тонко и зло. Двое возились с вентилем при свете самокрутки, пока не зажали.

Машины перекатывали руками. Десяток плеч под плоскость, негромкое «взяли» — и горбатый сдвигался на метр, на два, в новый капонир, под свежую сеть. Перекатывали не зря: утром над Конной пройдёт немецкая рама, и пусть считает пустые стоянки там, где вечером стояли борта. Сети растягивали заново, забрасывали степной травой, гасили всякий лишний огонь — коптилки горели под пологом, прикрытые сверху.

Готовность в штурмовом полку считают не людьми — людей хватает: пеший пилот, безлошадный стрелок, легко раненный, все на ногах. Считают машинами. Та, что к четырём не заправлена, не залатана, не заряжена, — утром её в строю нет.

* * *

Трофимов собрал нас к одиннадцати в землянке, у карты. Пахло сырой землёй и керосином от лампы; огонёк выхватывал из темноты только карту да чьи-то руки над ней. На нарах в углу спал, не раздеваясь, дежурный связист