Испытание - Клод Опусов Старший
В тот день снова пришли посланники Божии стать перед Господом — по-нашему, собрался Совет Ануннаков, — и Противник пришёл среди них. Господь спросил, откуда он. Прошёл всё, что под небом, ответил Противник, обошёл всё кругом — и вот я здесь. Вчера слова стояли в другом порядке. Господь спросил, приметил ли он раба Его Иова, и снова сказал, что нет на земле человека, подобного ему, — незлобивого, правдивого, непорочного, богочтивого. Он и теперь держится незлобия, прибавил Господь, а ты говорил погубить его добро напрасно. Вчера Противник спросил «даром ли»; у Господа слово другое: даром — без платы, напрасно — без причины. Почин в книге едомлян — за Противником.
Противник ответил: «Кожа за кожу». За свою душу человек отдаст что угодно; протяни руку, тронь его кости и плоть — тогда посмотрим, не благословит ли он Тебя в лицо. Господь сказал: вот, отдаю его тебе; «только душу его сбереги».
Предел здесь поставлен словом раньше, чем поднялась рука. На гумне Орны рука посланника простояла над городом до часа обеда, и только тогда ему сказали: довольно, опусти руку. Отец видел это со стены и записал. В книге едомлян «довольно» сказано наперёд.
Противник вышел от Господа и ударил Иова злой язвой — от ступней до темени. Тела наш дом не описывает; кладу три слова старика: язва, черепок, навоз. С черепком в руке Иов сел на навоз за городом. За каким городом, в книге не сказано; старик сказал — за Восоррой, за теми каменными стенами на плато, где держат овец. Навоз из-за таких стен вывозят за ворота; туда и сел царь Едома. За стан у нас выводят прокажённых и нечистых — так велено в книгах Господина Командования. Кто велел это в Едоме, не знаю.
Много времени спустя — сколько, в книге не сказано — к нему пришла жена. Имени её в книге нет; у колодцев её зовут женой Иова, и только. Это место старик читать не стал. Он положил ладонь на кожу и сказал, что её слова в Фемане знает всякая женщина: их поют у колодцев на закате, когда кончается подённая работа и девушки идут за водой. Поют по колену на кувшин; колен пять. Неразумной её у колодцев не зовёт никто. Петь старик не стал — мужчины в Фемане женских песен не поют, — но говорил её в лад и после каждого колена останавливался вздохнуть, как останавливаются, вытянув кувшин. Руки он держал на коленях, и пальцы перебирали край плаща, будто верёвку. Бегун меряет дорогу шагами, женщины Фемана — кувшинами.
Долго ли ты будешь терпеть, — начинают у колодца, — долго ли будешь говорить: подожду ещё немного, дождусь, что меня спасут? Вот, стёрта с земли память о тебе: сыновья и дочери, которых я рожала в муках и растила в трудах, — всё выношено впустую. Сам ты сидишь в гнили и червях и ночуешь под открытым небом. Я — скиталица и подёнщица: хожу с места на место, из дома в дом, служу чужим и весь день жду, когда же зайдёт солнце, чтобы отдохнуть от трудов и от боли, что держит меня теперь. Скажи же слово к Господу — и умри.
Какое слово, в песне не сказано и в книге тоже: худого слова о Боге, сказал старик, едомляне не пишут, а у колодцев его не договаривают, и последнее колено поют тише прочих. Царицу Савы я видел здесь, на месте чужих, с полумесяцами Нанны на верблюдах; жену царя Едома Феман поёт подёнщицей.
Потом старик повёл пальцем по коже и кивнул: в книге то же. Вести роняют по дороге; эту не уронили ни колодцы, ни книга.
Иов посмотрел на неё. Это слово — посмотрел — старик прочёл отдельно, будто в нём и был ответ. Потом Иов сказал: ты говоришь, как говорит одна из неразумных женщин. Доброе мы приняли из руки Господа — «злого ли не потерпим?» Устами Иов не согрешил и в этом; так стоит в книге.
Кладу оба. В книге её слово — слово неразумной; у колодцев Фемана её так не зовут. Да и Иов, если вслушаться, её так не назвал: он сказал «как». Когда я прочёл старику это место с воска, он кивнул и сказал, что это «как» у колодцев слышат все женщины, а у ворот — не все мужчины. Пишу без смеха. «Устами» — книга считает сказанное. Сказанное считают и у нас.
О бедах Иова услышали три его друга и пришли, сговорившись, каждый из своей земли, — утешить его и проведать. Друзья — так в книге; там же сказано, что они цари. Старик называл их, загибая пальцы, как на стоянке называют старших каравана. Елифаз, царь феманский. «Я из его рода», — сказал старик тем же голосом, каким читал, и глаз от кожи не поднял. Валдад, владыка савхейский: старик сказал «владыка», а не «царь», и поправлять себя не стал. Софар, царь минейский; минеи сидят на юге, у ладанных деревьев, на тропах Савы. Софаром в нашем списке табличек Энки зовут сына Елифаза, первенца Исава. Тот ли это Софар, старик не знает: имена ходят с караванами. Сошлись они, сказал старик, как сходятся караваны у колодца, — каждый своей дорогой.
Издали они Иова не узнали. Закричали в голос и заплакали; каждый разорвал на себе одежду, головы они посыпали землёй. Три царя сели на землю возле царя, сидевшего на навозе, и семь дней и семь ночей ни один не сказал ему слова: видели, что удар страшен и очень велик. Семь дней у нас плачут над мёртвым. Эти семь дней просидели над живым.
Здесь старик замолчал. Я ждал, что он перевернёт кожу; он не переворачивал. Молчал он столько, сколько я бегу от шатра до Гиона, — этой меркой я мерил когда-то молчание отца; шатра больше нет, мерка осталась. Потом дольше. Пошёл дождь. Он застучал по навесу; где с края капало на угли, жаровня зашипела, и левит отодвинул её глубже под навес, ничего не сказав. У жаровни нас было трое, и молчали все трое. За спиной, во дворе, по желобам с кровли притвора бежала вода; внизу, у Енрогеля, раз крикнул