Испытание - Клод Опусов Старший

Потом он сказал — не из книги, от себя: в Фемане говорят, что семь дней Елифаз был мудр.

После тишины старик перевернул кожу и стал читать дальше тем же голосом, что и до неё, только придвинулся к жаровне: дождь темнил навес, и света стало меньше. Дождь шёл весь вечер, и писал я под его стук.

Молчание кончил Иов: открыл рот — и проклял свой день. «Пусть пропадёт день, в который я родился, и ночь, когда сказали: вот мальчик!» Проклинал он долго и по порядку, как у ворот перечисляют вину: пусть тот день станет тьмой и Господь сверху его не ищет; пусть его не впишут в счёт дней года и не сочтут среди месяцев; пусть ту ночь проклянёт тот, кто проклинает дни, — тот, кому предстоит одолеть великое морское чудовище; пусть звёзды её померкнут, не дождавшись утренней звезды. Кто этот проклинающий, старик не сказал, и я не спросил.

Зачем я не умер в чреве, спрашивал Иов, зачем колени приняли меня и грудь накормила? Спал бы теперь с царями и советниками земли, что гордились мечами, с князьями, у которых дома полны серебра. Там нечестивые выжгли свой гнев, там отдыхают усталые, там «вечные» не слышат голоса сборщика; малый и великий там вместе, и раб не боится господина. Голос сборщика знают и в нашем городе. Вечными едомляне зовут мёртвых — тех, кто ушёл в землю Нергала, откуда не возвращаются. Иов просился туда, как просятся на ночлег к чужому огню. Старик, говоря это, сидел у чужого огня.

Зачем свет тем, кому горько, спрашивал Иов: они ищут смерти, как клад, роют и не находят, а найдут — рады. Чего я боялся, то и пришло. Боялся он, видно, давно: недаром вставал затемно и приносил за детей тельца за грех. Платил вперёд — боялся вперёд.

Первым ответил Елифаз. Речь своего предка старик читал ровно, как чужую, только медленнее. Начал Елифаз бережно: часто ли тебе говорили слово, когда ты изнемог? — а силу твоих слов кто выдержит? Ты наставлял многих, слабые руки укреплял, падающих поднимал словом; пришло к тебе — и ты смутился. Вспомни, кто погиб, будучи чист? Кто пашет худое, тот и пожнёт боль. Сила льва, рык львицы, гордость драконов — всё угасло; муравьиный лев погибает без добычи. Что это за лев, старик не знал: так стоит в книге, а в Фемане его не видел никто. Я тоже не видел.

Потом Елифаз сказал то, с чего у них начинается спор о правде: было бы в твоих словах хоть одно истинное слово — ничего бы этого с тобой не случилось.

Дальше — его ночь. Слово пришло к нему тайком, рассказывал Елифаз: ухо поймало шёпот, ночной гул, тот страх, что падает на людей, и его затрясло до костей. Что-то — дух ли, дуновение ли — прошло у него перед лицом, и волосы на нём поднялись, и кожа тоже. Он встал и не узнал, что это; смотрел — образа не было, только ветерок и голос. Будет ли смертный чист перед Господом? Если Он и рабам Своим не верит и в посланниках Своих нашёл кривое, то что же те, кто живёт в домах из глины, — а мы из той же глины? Их давят, как моль; утром они есть, к вечеру нет; дунул — и засохли, потому что мудрости в них нет.

У дверей Дома, в день, когда встало облако, у всех на ступенях поднялись волоски на руках — у отца, у Азарии под новым облачением, у меня. Там было на что смотреть: облако, искры по меди, гул колесницы над кровлей. Елифаз ничего не видел, только слышал. Кладу рядом и не связываю; что прошло мимо него, не знаю. Кривое в посланниках у нас помнят: Стражи сошли на Ермон за жёнами без спроса.

На «домах из глины» рука у меня остановилась. Я пишу на глине. Каждую ночь у ларя я ставлю из неё дома для чужих слов; теперь в них живут слова едомлян. Земнородный, о котором я писал вчера, по табличкам Энки наполовину от земли Абзу; Елифаз говорит — из глины, и мы из той же. Моль, сказал он дальше. Моль ест кожу, а книга едомлян — кожа. Глину моль не ест; глину размывает вода. Дождь в это время пошёл сильнее.

Позови, говорил Елифаз, — ответит ли кто? Кого из святых посланников ты увидишь? Дальше шло то, что в Фемане, сказал старик, знает всякий старший у колодца, и я кладу это одним куском: глупого губит его же гнев; дом его стоит недолго, дети его сидят у чужих дверей, а собранное им съедят праведные; сам Елифаз на месте Иова взмолился бы к Господу, Владыке всего, — Он даёт дождь на землю, поднимает низких и ловит мудрых в их же хитрости. Труд не растёт из земли, и боль не родят горы: человек рождается на труд, а птенцы грифа летают ввысь.

Здесь Елифаз сказал больше, чем знал: в табличках Энки Земнородных растили для копей Абзу — работать под землёй, а не летать в вышине. Возле его слов о дожде я сделал на воске зарубку, как когда-то у жертвенника, когда царь просил о дожде: дожди у нас водит Адад, так записано с горы.

Счастлив тот, кого обличил Господь, говорил Елифаз: не гнушайся наставления Вседержителя; Он ранит и Он же лечит; шесть раз вытащит из беды, а на седьмой беда к тебе и не подойдёт — ни голод, ни меч, ни бич языка, ни зверь; в могилу сойдёшь в срок, как сноп, свезённый на ток в свой час. Вот что мы исследовали, вот что слышали, кончил он. Ты же знай про себя: не сделал ли чего?

Старик передохнул. Левит у жаровни подсыпал углей; от мокрого края стариковского плаща пошёл пар. Я отложил исписанный воск к остальным и взял чистый.

Иов отвечал. Если бы кто взвесил мой гнев и положил на весы мои боли, они вышли бы тяжелее морского песка; оттого и