Волкодав 2 - Аристарх Риддер

* * *

— Вы знаете Львов, пан Фуллер? Марек, отстань. — Он отмахнулся от приятеля, который всё ещё что-то ему говорил. — Пан Фуллер должен всё знать и всё понимать, с кем он имеет дело и какая наша работа. Пан Фуллер, вы знаете наш Львов? Его австрийцы ещё называли Лембергом. Наш Львов — именно наш, а не чей-то ещё, не украинский и уж тем более не русский, чтобы там себе жидокацапы не думали. Наш Львов. Ох, пан Фуллер, мы в нашем Львове поработали. Навели порядок, показали, чей Львов. Всем показали, что это наш Львов. В ноябре восемнадцатого мы, — он ударил себя в грудь, — мы вошли в город. Мы, поляки, к себе домой, в наш польский Львов, как и положено. А там, по подвалам, по подъездам, в этих своих лавчонках сидят…

Он явно хотел плюнуть себе под ноги, но, видать, передумал — всё-таки стояли мы за церковной оградой. Поэтому сделал пару шагов вперёд и плюнул уже на тротуар.

— Сидят там, пан Фуллер. Тараканы. Жиды пархатые. Сидят и смотрят своими жидовскими глазёнками. И моргают. И ждут. Боятся, твари. И ждут, думают, что отсидятся. Думают, что им всё с рук сойдёт. Сидели и ждали, пока мы во Франции драгоценную польскую кровь проливали. И вот сейчас они опять ждут, пан Фуллер. Ну и дождались. Мы их вынимали из подвалов трое суток, как тараканов из щелей. И сразу поступали так, как с ними надо поступать. Чтобы жиды не забывали, кто они, кто мы и чей Львов. Чтобы знали, чей они хлеб едят, и какое их место. А кто не понял, с теми мы, пан Фуллер, как раз и работали. Хорошо поработали, пан Фуллер. Правильно поработали. Правда же? — Он снова сплюнул. — Здесь почему-то не все эту работу поняли. Морг’ентау в наш Львов ездил, тоже жид, хоть и американский. Расследовал. Ай-ай-ай, сотни убитых евреев, ай-ай-ай, общественность в ярости. Что это за общественность такая? Жид на жиде и жидом погоняет.

Он перевёл дыхание и продолжил.

— Но хорошо, что здесь, в правительстве, не дураки сидят. Понимают, что молодая и голодная Польша им намного важнее, чем какие-то жидёныши. Так что ничего у этого Моргентау не получилось. А так мы бы с ним поговорили. Хорошо поговорили. Не так, как с этим червивым племенем в нашем Львове, но тоже хорошо. Нагайку я твёрдо в руке держу, пан Фуллер, можете не сомневаться.

— Пан Стшелецкий, как я понимаю, своей работой во Львове доволен, — спросил я, закуривая.

Спросил не потому, что мне было интересно или, тем более, приятно общаться с этим палачом. А это был именно палач, зверь в человеческом обличье, напившийся крови во Львове, а теперь с упоением вспоминающий, как именно он её пил. Но было надо. Потому что за воспоминаниями о прошлом у Стшелецкого явно последуют планы на будущее. А какие у него планы — мне знать необходимо. Не как агенту Бюро расследований Роберту Фуллеру, призванному служить и защищать, а как русскому Ивану Кузнецову, перед которым совершенно точно стоит враг.

* * *

— Пан агент спрашивает, доволен ли наш пан хорунжий своей работой? — В разговор влез ещё один поляк. Один из тех, кто до этого просто молча стоял. — А как не быть довольным такой работой? Пан хорунжий во Львове был чуть ли не лучшим в нашем деле. Пан агент может не сомневаться. Так что можете быть спокойны, пан агент. Мы хорошо поработаем с этой красной сволочью. Мы покажем москалям, что и как будет. Вы же знаете, что такое москали, пан агент. Вы же видели эту пьяную сволочь в Архангельске. Это же не люди, это материал. Скоты. Если над ними стоишь с нагайкой — они работают. Но не как мы, не как люди, а как скотина. А стоит только нагайку убрать — сразу их скотская натура и проявляется. Так что мы и с ними хорошо поработаем, пан агент. Когда вся эта красная сволочь расползётся по норам, придёт наш черёд. Этих мразей из нор доставать и работать с ними. А ещё нам надо будет работать с теми, кто эту сволочь поддерживает. Но ничего, разберёмся и с ними.

Стшелецкий, до этого молчавший, прервал своего приятеля. И дальше уже он, с животной ненавистью, распинался о том, что и как он будет делать на Украине, в Белоруссии, у самой Москвы, если придётся, и до самого Урала, если надо будет. Сколько и кого они будут вешать, сколько и кого пороть, сколько и кого выгонять, сколько и кого ставить на колени.

Чем дальше я их слушал, тем сильнее мне хотелось прямо сейчас достать пистолет и отдать должное этим палачам, на счету которых уже десятки трупов и которые совершенно точно добавят к ним намного большее количество. Особенно учитывая то, что армия Тухачевского будет разбита под Варшавой, и судьба как пленных красноармейцев, так и многих сотен и тысяч мирных людей будет трагичной. Я прекрасно помнил, что десятки тысяч людей — моих людей, русских людей — из этих самых польских лагерей домой не вернутся.

И даже сама память о них в какой-то момент будет предана. Ведь после следующей войны Польская Народная Республика получит чуть ли не индульгенцию. То, что было с восемнадцатого по тридцать девятый год, у нас как будто бы забудут. Это, дескать, не та Польша, это буржуазная капиталистическая Речь Посполитая, к ней у нас претензий нет. А вот Польская Народная Республика — наш первый и самый верный союзник. Который, правда, в восемьдесят девятом году тут же про этот союз забудет, достанет из самого дальнего и вонючего угла своего чулана потраченный молью мундирчик той самой армии межвоенной Речи Посполитой — и все эти Пилсудские, Халлеры и прочие герои получат свои пьедесталы и постаменты. Со всем своим Львовом, со всеми своими тараканами из подвалов и со всеми Стшелецкими в придачу.

Так что, пан хорунжий. Постоим. Послушаем. А там уже посмотрим, какой пьедестал и какой постамент вам положен.

Договорить пану хорунжему не дали.

Из бокового входа костёла вышел немолодой ксёндз — лет шестидесяти пяти, грузный, седой, в чёрной сутане до земли и с массивным деревянным крестом на груди. Шёл он неторопливо, без