Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Стшелецкий заметил его первым, и я увидел, как у пьяного хорунжего что-то на лице на секунду поменялось. Алкоголь — алкоголем, фронт — фронтом, а ксёндз — ксёндзом. В Польше, и в малом её хэмтрамкском воплощении в особенности, эта иерархия не подлежит обсуждению.

Ксёндз подошёл к нашей небольшой группе и встал напротив Стшелецкого. Молча. Не торопясь начинать разговор. Просто стоял и смотрел.

— Отец Павел, — пробормотал Стшелецкий, и в голосе уже звучала не та храбрость, что минуту назад. — Мы тут с американским паном агентом…

— Я слышал, — спокойно ответил отец Павел по-польски. Я полностью не понял, но интонацию разобрал. — На две улицы было слышно, пан Стшелецкий, как выс американским паном агентом тут разговаривали.

И дальше он сказал что-то ещё, тихо, без жеста, без повышения голоса. Я не разбирал слов, но видел Стшелецкого: пан хорунжий, минуту назад готовый рассказать всему Хэмтрамку, как именно он будет работать с москалями до самого Урала, сейчас стоял, опустив глаза, как тринадцатилетний мальчишка, которого поймали за тем, за чем тринадцатилетних мальчишек обычно ловят. И не он один — остальная шестёрка тоже как-то осела, втянула плечи и приняла позицию людей, желающих сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

Отец Павел договорил, помолчал секунду и сказал ещё одну короткую фразу. Я уловил в ней слово «костёл» и слово «панство». Стшелецкий кивнул, не поднимая глаз. И не оборачиваясь, скомандовал своим что-то вполголоса. Шестёрка молча, без обычной военной выправки, потянулась прочь от ограды — куда, не знаю, видимо, протрезвляться.

Стшелецкий шёл последним. Проходя мимо меня, он на секунду поднял взгляд.

Слов не было. Слов и не нужно было. Я прочёл в его глазах ровно то, что он мне сейчас хотел сказать без свидетелей и без отца Павла: «я тебя запомнил, пан Фуллер». И, видимо, в моих глазах он прочёл такой же ответ. Потому что губы его слегка дрогнули в чём-то, что у людей этого сорта заменяет улыбку.

И прошёл мимо.

А я остался с отцом Павлом.

* * *

— Прошу простить, мистер Фуллер, — сказал он, повернувшись ко мне. И, к моему лёгкому удивлению, перешёл на чистый английский, без всякого акцента. Так говорят люди, которые приехали в Америку ещё молодыми и за сорок лет язык выучили получше иных природных носителей. — Если в моей церкви оскорбили вашу честь, я приношу извинения от лица прихода.

— Не оскорбили, отец.Мы просто поговорили с паном хорунжим.

Ксёндз чуть улыбнулся, без всякого тепла, но и без неприязни. Скорее, с пониманием, как улыбается врач, услышавший от пациента «да у меня просто кашель».

— Поговорили. Хорошо, что так. Мистер Фуллер, я отец Павел Раджинский, настоятель этого костёла. Пан Едзевский мой давний прихожанин и друг. Он мне успел рассказать в двух словах о том, что вы для него и для двух молодых женщин, которых он сегодня обрёл, сделали. И я хотел бы сказать вам за это спасибо. Лично.

— Не за что, отец. Работа такая.

— И тем не менее. Не каждая работа делается так, и делает её не каждый. Спасибо.

Он помолчал, словно решая, продолжать ли. И продолжил.

— Я хотел бы воспользоваться этой минутой, чтобы сказать вам ещё одну вещь. С глазу на глаз, и без всякой задней мысли. Вы позволите?

— Слушаю, отец.

— Вы человек неглупый, мистер Фуллер, я это вижу. И вы прекрасно понимаете, что для большинства моих прихожан вы не тот, кто сегодня привёз Ядвигу Едзевскую к её дяде. Для большинства моих прихожан вы человек, из-за которого у «Золотого якоря» погибли наши. И который потом у госпиталя положил ещё нескольких, тоже наших. И который возглавлял рейд на клуб «Сокол», после которого Стефан Войцеховский с простреленным плечом второй месяц не может вернуться к станку. Я знаю, что в «Золотой якорь» наши пришли с динамитом, чтобы вас убить, а не наоборот. Я знаю, что у госпиталя стреляли тоже в вас. Я знаю, что в Войцеховского стрелял полицейский из Дирборна, а не вы. Я знаю всё это, мистер Фуллер. — Он посмотрел на меня поверх очков. — А вот мои прихожане, они знают только то, что они видели на своих улицах и в своих газетах. И в их глазах вы — зверь из Бюро. И, простите мне это слово, сатана.

— Я слышал, отец. Не раз.

— Не сомневаюсь. — Он снова сделал паузу. — Двух молодых поляков, погибших у госпиталя в ту перестрелку, ко мне привозили отпевать. Я отказал. Сказал родственникам: молитесь сами, как сможете. Они умерли в смертном грехе, без покаяния, с оружием в руках, нападая из-за угла на человека на службе. Это не та смерть, за которую я могу взять на себя церковную ответственность. Я написал владыке Майклу, нашему епископу Галлахеру, изложил обстоятельства, попросил его слова. Владыка ответил коротко: «Поступайте по канону, отец. Это не должно повториться.» По канону — это значит по статье тысяча двести сороковой нашего права, она прямо предписывает священнику отказать в церковном погребении явному грешнику, чьё отпевание вызвало бы публичный скандал. Что я и сделал. О их душах я молюсь, но в храме их не отпевал, и поминальников по ним не служил. Это вам, мистер Фуллер, для понимания, чтобы вы знали мою позицию по этому поводу.

Я кивнул. В католическом каноническом праве я разбирался слабо, точнее, не разбирался совсем. Знал, что у католиков всё расписано до запятой, всему отведена своя статья, и что строгий иезуитский ум за столетия не оставил без регулирования ни одной житейской мелочи. Но конкретно про статью тысяча двести сороковую я слышал впервые. Запомнил. Вообще, надо признаться, образование у польских ксёндзов поставлено хорошо — сейчас наш сельский батюшка где-нибудь под Тамбовом, ткни ему в нос вопрос про статью и параграф, скорее всего, перекрестился бы и переадресовал к владыке. А этот — пожалуйста, цитирует на ходу, причём не как затвердевший текст, а как живой инструмент, которым он только что воспользовался.

— Я понял, отец. Благодарю.

— Я говорю это вам не для того, чтобы вы меня благодарили. Я говорю это вам для того, чтобы вы понимали: я не покрываю своих