Волкодав 2 - Аристарх Риддер

Он снова посмотрел на меня. У ксёндзов этой школы есть умение смотреть, при котором собеседнику кажется, что его читают изнутри. Возможно, так оно и есть.

— Ходите по Детройту аккуратнее, мистер Фуллер. Не ради вас, и не ради меня, и не ради «Золотого якоря» с тем, что с ним было. А ради того, что у меня в приходе двенадцать тысяч человек. И из этих двенадцати тысяч одиннадцать тысяч девятьсот — это вдовы, у которых дети, бакалейщики, у которых семьи, токари у Доджа, которые с утра до вечера у станка и которым некогда вас ненавидеть. Это нормальные люди, мистер Фуллер. Но среди этих двенадцати тысяч есть и сто человек, и им есть время. И они вас ненавидят. И они не разбирают, кто заложил динамит на «Якоре», и кто стрелял первым у госпиталя. Они знают одно: зверь из Бюро. И рано или поздно, мистер Фуллер, кто-то из этих ста — не Стшелецкий, нет, у Стшелецкого свои дела, — а кто-то из этих ста однажды решит, что для него настал момент. И мне очень не хотелось бы во второй раз советоваться с владыкой Майклом по тому же поводу, что в первый.

— Принимается, отец.

— Очень хорошо. — Он чуть склонил голову. — И благослови вас Бог, мистер Фуллер. Какой бы он у вас ни был. — И уже отвернувшись, добавил, как будто между делом: — Передайте, кстати, привет пану Баркеру, когда увидитесь. Скажите, что отец Павел спрашивал.

— Передам, отец.

Он развернулся и неторопливо пошёл обратно к боковому входу костёла, чуть припадая на левую ногу. У двери остановился, обернулся. Посмотрел на меня ещё раз — долго, секунды три. И только потом скрылся в притворе.

Я остался один. Докурил, выкинул окурок и пошёл к машине.

Разговор со Стшелецким прибавил мне забот. Очень сильно прибавил. И это не те заботы, от которых можно отвернуться. Просто так отпускать этого палача с миром я не собирался.

Так что нет, пан хорунжий, ни в какую Польшу вы со своими подельниками точно не попадёте. Ни в этом году, ни вообще. Как и ротмистр Ястржембский.

«Зверь из Бюро», говорите? Ладно, так значит так. И пора этому зверю поработать не только как агенту американского Бюро расследований, но и как простому русскому человеку с пистолетом. Для которого что красные, что белые — свои, когда речь заходит о таких вот хорунжиях.

Так что да. Оставим Богу Божье и займёмся кесаревым.

Баркер был из тех начальников, к которым с просьбой лучше заходить, не угадывая настроение, потому что угадать его всё равно нельзя, а можно только зайти и принять то, что есть. Так что в пятницу, к девяти, я просто стоял у его двери. Чарли в общем зале печатала что-то на пишущей машинке, он поднял на меня глаза, кивнул, ничего не спросил. После Канады он стал куда менее любопытен, и это, к слову, было хорошо для всех нас.

Я постучал. Из-за двери послышалось ворчливое «да».

— Доброе утро, сэр.

— Доброе, Роб. Что у тебя?

Баркер сидел за столом, перед ним была развёрнута утренняя газета, в одной руке кофе, в другой папироса. Папиросы, насколько я заметил, он покупал самые дешёвые — Bull Durham, которые курят рабочие и солдаты, — что для главы детройтского отделения Бюро было, мягко говоря, не статусно. Но Баркер на статус плевал так демонстративно, что это сам уже становился статус.

— Сэр, мне нужны отгулы.

— Отгулы, — согласился Баркер, не отрываясь от газеты. — Сколько?

— Неделю.

— Когда?

— С понедельника.

Баркер наконец оторвался от газеты. Положил её на стол. И посмотрел на меня, молча.

Это был особый взгляд, описать который словами трудно, потому что главное в нём было не во взгляде, а во всём остальном: в том, как он чуть подался вперёд, как замер с папиросой в руке, как одна бровь поползла вверх, а вторая осталась на месте. Вся его поза была одним большим вопросительным знаком, а на лице крупными буквами, без всякого перевода, читалось: «Фуллер, какого хрена?»

Молчание он держал секунд пять. Я выдержал, не моргнув.

— Так вы же сами хотели отправить меня в отпуск, сэр, — сказал я наконец, с самым честным выражением, на какое был способен. — После Канады. Я подумал и решил, что вы были правы. Отдых мне действительно нужен.

Баркер закрыл глаза. Подержал их закрытыми. Потом открыл.

— Я тебе тогда, Роб, предлагал бессрочный отпуск. С последующим увольнением. И, по-моему, ты прекрасно понял, что именно я имел в виду.

— Я предпочёл расслышать ту часть, где было слово «отпуск», сэр.

— Я много чего говорю, — пробормотал Баркер. — Куда едешь?

— По делам отца надо съездить в Чикаго, сэр. Так и не собрался до сих пор, всё откладывал.

— Дела отца, — Баркер потёр переносицу. — Дела отца, Роб, это такая вещь, которая будет ждать ещё месяц. А у меня, между прочим, на следующей неделе совещание у Палмера, и я думал тебя туда взять.

— Я могу выехать после совещания, сэр.

— Совещание в среду.

— Тогда могу со среды, на четыре дня.

Баркер посмотрел на меня ещё внимательнее. Я знал этот взгляд: он означал, что Баркер прикидывает, насколько я ему вру, и насколько именно я вру в этот раз. К чести шефа надо сказать, что прикидывал он быстро.

— Ладно, — сказал он наконец. — С понедельника. Семь дней. Но если ты, Роб, мне в Чикаго что-нибудь устроишь — а я тебя знаю, ты у нас мастер устраивать, — то отпуск твой превратится в увольнение, а увольнение, чего доброго, в долгий и спокойный отдых. С трёхразовым питанием и видом на стену. В Доме исправления на Расселл-стрит. Это понятно?

— Понятно, сэр. Никакого устраивания. Дела отца, и всё.

— Дела отца, — повторил Баркер с таким выражением, как будто пробовал эти слова на вкус и они ему не нравились. — Ну-ну.

Он махнул рукой, отпуская меня. Я уже взялся за ручку двери, когда он добавил:

— И вот что, Роб. Ты в отпуске. Но ты в отпуске агент Бюро расследований. А