Правнук Петра - Алексей Лапышев

Слишком громко.

Слишком быстро.

И тут же замолчали.

Потому что за стенами лежали убитые.

Потому что вчерашний вечер ещё стоял у каждого перед глазами.

Мария Шереметева опустила взгляд в чашку.

— В лазарете мальчик был, — сказала она тихо. — Совсем молодой. Из Преображенского. Его ранили в плечо. Он всё спрашивал, простят ли его.

— Простят, — сказал я.

— Ты даже не знаешь, что он сделал.

— Знаю достаточно. Он жив. Он испугался. Он пошёл туда, куда его повели. Если не окажется, что он лично стрелял в безоружных или командовал изменой, — простят.

— А если окажется? — спросил Николай Черкасский.

Я посмотрел на него.

— Тогда будет суд.

— И всё?

— А ты хочешь, чтобы я приказал резать людей на площади?

Черкасский сжал губы.

— Нет.

— Вот и я не хочу.

В комнате снова стало тихо.

Я прошёл к камину, остановился, глядя на огонь.

— Послушайте меня все. Не надо делать вид, что мы стали другими за одни сутки. Мы всё ещё те же люди. Борис всё ещё сначала бежит, потом думает. Ян всё ещё считает деньги раньше, чем спрашивает, чьи они. Михаил всё ещё видит заговор даже в том, как поставлена чашка. А Родька всё ещё считает, что все господа подозрительны.

— Не все, — буркнул Родион. — Некоторые просто пока не доказали обратного.

— Вот. Ничего не изменилось.

Несколько человек улыбнулись.

— Но теперь у каждого слова есть цена, — продолжил я. — И платить за него будем не мы одни. За ошибку министра заплатит город. За глупость офицера — солдаты. За жадность чиновника — крестьяне, купцы, мастеровые. За слабость государя — вся страна.

Ефрем поднял голову.

— И что, Дан… государь, — он запнулся, поморщился от собственного слова, — теперь мы будем только бумаги писать?

— Нет, Ефрем. Бумаги будут писать те, кому положено. А мы будем делать так, чтобы написанное не оставалось бумагой.

— Хорошо сказано, — заметил Лев Демидов.

— Запомни. Потом на заводской стене выбьешь.

— На железе?

— На железе. Чтобы не забыли.

Позже, когда все начали расходиться, я вернулся в свои комнаты.

Анна ждала у окна.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел. На столе лежали бумаги, принесённые из канцелярии: списки арестованных, доклады о гвардии, сведения о беглецах, имена погибших.

Я не хотел смотреть на них больше.

Анна подошла, взяла меня за руку и подвела к креслу.

— Сядь.

— Это приказ императрицы?

— Пока ещё просьба жены. Но я быстро учусь.

Я сел.

Она опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мои ладони. На правой костяшки были сбиты. Вчера я этого почти не заметил.

— Тебе больно?

— Нет.

Она посмотрела так, что я сразу поправился:

— Немного.

Анна достала чистую ткань, смочила водой, начала осторожно вытирать кровь и грязь.

— Елизавета умерла, — сказала она вдруг.

— Да.

— Ты её почти не знал.

— Почти.

— Но всё равно тяжело?

Я задумался.

— Тяжело не потому, что мы были близки. Тяжело потому, что человек умер, а вокруг его смерти сразу начались расчёты. Кто что получит. Кто кому присягнёт. Кого убрать. Кого поставить.

— Ты не такой.

— Пока.

Она резко подняла глаза.

— Не говори так.

— Ань…

— Нет. Не говори, будто власть обязательно портит человека. Она может. Я вижу. Но она не сильнее тебя, если ты сам не отдашься ей.

Я усмехнулся устало.

— Ты очень уверена в человеке, который сегодня утром решил переделать Сенат.

— Я уверена в Дане, который на Кубе полез драться с пиратами, хотя мог просто уйти на свою станцию.

— Это было совсем другое.

— Нет. Ты опять увидел, что кому-то плохо, и решил, что можешь помочь. Только теперь этих «кому-то» двадцать миллионов.

— Да уж. Масштаб слегка вырос.

Она закончила с рукой, потом села рядом. Я обнял её, уткнулся лицом в волосы.

Рыжие. Тёплые. Настоящие.

— Мне не страшно, — сказал я тихо.

— Совсем?

— Нет. Страшно за тебя. За наших. За тех, кого ещё не знаю. За то, что я могу не успеть. Но самого дела я не боюсь.

— Почему?

Я закрыл глаза.

Передо мной вспыхнули обрывки других жизней. Города, которых здесь ещё нет. Университеты. Армии. Корабли. Семьи. Друзья, потерянные и найденные снова. Ошибки, за которые я уже платил когда-то — в других мирах, другими лицами, но всё тем же собой.

— Потому что я уже строил государства, Ань, — ответил я. — Падал вместе с ними. Поднимал. Воевал за них. Иногда уходил, когда становилось слишком тяжело. Но сейчас уйти некуда.

Она крепче обняла меня.

— Тогда не уходи.

— Не уйду.