Правнук Петра - Алексей Лапышев

Четвёртым — усиление охраны казны, арсеналов, почтовых станций, продовольственных складов и архивов.

— Архивов особенно, — сказал я. — Бумага иногда опаснее пистолета. В ней лежат долги, тайные письма, старые обещания и доказательства чужой вины.

Пятым — подтверждение жалованья армии и чиновникам.

На этом пункте некоторые удивились.

— Государь, — осторожно заметил один из казённых советников, — при нынешней путанице в ведомствах…

— Солдат не виноват в путанице ведомств. Чиновник, который держит почту или склад, тоже. Жалованье должно быть выплачено.

— Но средств…

— Найдите.

— Где?

— В казне. В задержанных выплатах фаворитам. В лишних расходах. В займах. В продаже ненужного. В чём угодно, кроме солдатского пайка.

После этого спорить уже не стали.

Шестым решением пошли указы губернаторам и гарнизонам.

О смерти Елизаветы.

О моём воцарении.

О порядке присяги.

О сохранении мира.

О том, что никакой губернатор, генерал, помещик или городской магистрат не имеет права самовольно решать, кто верен престолу, а кто нет.

Седьмым — траурные дни, похороны, порядок в столице.

К полудню я почувствовал, как усталость подступает к затылку тяжёлой рукой.

Но дело только начиналось.

В военном комитете спорили о полках.

— Нельзя выводить из Петербурга больше двух батальонов, — говорил Шереметев. — Город ещё не успокоился.

— И нельзя держать здесь всё, — возражал Суворов. — Иначе каждый новый слух опять станет мятежом. Солдату нужна служба, движение, учение. Не дворцовые окна.

— А если шведы?

— Если шведы, то нам тем более нужны не парадные караулы, а войска, которые умеют идти.

Я слушал их, потом спросил:

— Сколько надёжных армейских частей можно подтянуть к столице за две недели?

Суворов назвал цифры.

Шереметев уточнил дороги, лошадей, состояние обозов.

Я утвердил решение: Астраханский полк и ещё несколько проверенных частей остаются в столичном районе. Часть гвардии выводится на учения и переформирование постепенно, не как наказание, а как обычная служба. Ударная дивизия начинает собираться из гвардейских и армейских частей.

В казённом комитете было хуже.

Там никто не стрелял. Там просто лежали книги.

Толстые. Серые. Тяжёлые.

И в них оказалось столько путаницы, что я почти с уважением посмотрел на прежних казначеев. Надо было иметь талант, чтобы запутать деньги так, чтобы все были уверены: денег нет, хотя они где-то есть.

Ян Шнайдер сидел сбоку как приглашённый советник и сначала молчал. Потом не выдержал.

— Простите, господа, но это не счёт. Это попытка спрятать кошелёк в шкафу, где уже лежит десять чужих кошельков.

Один старый чиновник побагровел.

— Молодой человек, вы не состоите на государственной службе.

— Пока нет. Но считать умею уже сейчас.

Я поднял руку.

— Ян будет участвовать в разборе торговых и кредитных дел. Не как министр. Как человек, который понимает, куда исчезают деньги.

— Государь, — тихо сказал Строганов, — следует составить общую ведомость казённых обязательств. Иначе любое срочное решение будет приниматься вслепую.

— Сделайте.

— На это уйдёт время.

— Сколько?

— Если дадут доступ ко всем книгам — месяц.

— Две недели на первую картину. Месяц на полную.

Строганов кивнул.

Во внутреннем комитете говорили о городе.

О рынках, где цена на хлеб уже поползла вверх из-за слухов.

О трактирах, где ночами спорили о новом императоре.

О почте, через которую могли уйти письма заговорщиков.

О людях, которые всегда появляются после смуты: торговцах страхом, ложными указами, чужими печатями.

Евдокия Долгорукова, сидевшая рядом с Анной, тихо сказала:

— В городе сейчас важнее не то, что говорят, а кто говорит первым. Если первыми будут люди Шуваловых — слух станет оружием.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Не запрещать говорить. Запреты только добавят страха. Но дать городу ясные известия: о трауре, о присяге, о выплатах, о порядке. Через церкви, магистраты, рынки, почтовые станции.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Семнадцать лет.

А мыслит уже как человек, который умеет держать город без пушек.

— Хорошо. Подготовь порядок объявлений вместе с комитетом.

Она слегка покраснела, но ответила ровно:

— Исполню, государь.

В следственной комиссии было тяжелее всего.

Там решали не деньги и не полки.

Там решали, где заканчивается страх и начинается измена.

Один офицер подписал приказ, потому что ему солгали о покушении на меня.

Другой знал, что лгут, но испугался отказать.

Третий получил деньги.

Четвёртый сам никого не убил, но передал караул мятежникам.

— Всем одинакового наказания быть не может, — сказал я. — Иначе следствие станет местью, а не правосудием.

— Но мягкость могут принять за слабость, — заметил один из советников.

— Пусть попробуют. Слабость — это когда государь боится судить виновного. Жестокость — когда он боится разобраться.

К вечеру курьеры покидали Петербург один за другим.

На Москву.

В Новгород.

В Ригу.

В Архангельск.

К полкам на западной границе.

К губернаторам.

К гарнизонам.

К людям, которые ещё не знали, что за три дня в столице сменились не только лица у власти.

Сменился сам порядок.

Тридцатое декабря прошло в бумагах.

Я почти не помнил его целиком.

Подписи. Доклады. Споры. Список назначений. Отчёт о раненых. Письмо из одного полка. Ещё письмо. Карта. Разговор с духовенством. Разговор с лекарями. Разговор с Анной, который я потом помнил только по тому, что она заставила меня поесть.

А тридцать первого вечером нас снова собрали в маленькой гостиной.

Без парада.

Без большого двора.

Без музыки на весь дворец.

Столица ещё носила траур. Елизавета Петровна ещё не была похоронена. На площади стояли усиленные караулы. В кабинетах лежали депеши.