Дом Давида - Клод Опусов Старший

Авесса, брат Иоава, стоит отдельно: начальник у трёх, копьё его поднялось на триста раненых, имя у него среди трёх, а до первых трёх он не дошёл. Опять триста: столько сиклей меди потянуло копьё Иесви, которое он приносил ко мне на весы. Всю жизнь Авесса ходил впереди; в списке он стоит после трёх и, сколько я знаю, поправить не просил.

Следом — Ванея, сын Иодая, из Кавсеила, муж многих дел; его имя я впервые встретил в списке двора, против слова «советник». Он убил двух сыновей Ариила Моавитского. Он сошёл в яму и убил льва посреди ямы, в снежный день. Он убил египтянина, мужа видного: в руке у египтянина было копьё, как бревно лестницы, по которой лезут на стену, а Ванея сошёл к нему с палкой, вырвал копьё у него из руки и этим копьём его убил. Пока Иосафат читал это, сам Ванея прошёл мимо шатра к царским дверям — без огня, как ходят те, кого ждут; Иосафат не поднял головы. С палкой против копья до Ванеи выходил один — у Сокхофа. Про льва я как-то спросил Ванею сам. Он ответил: был снег, и лев сидел в яме раньше меня. Больше ничего не сказал. Как и Авесса, до первых трёх он не дошёл. Царь поставил его при своём слухе — так у Иосафата. При дворе понимают это просто: что слышит царь, то слышит и Ванея. Потому, наверное, он и говорит так мало.

Светильник у порога начал коптить, и Иосафат, не прерываясь, подвинул дощечки ближе к огню. Дальше идут тридцать: Асаил, брат Иоава, — он лежит в Вифлееме, в гробнице отца, с года источника Гаваона, а из этого списка мёртвых не вычёркивают; Елеанан, сын Дудия, тоже из Вифлеема, — не тот Елеанан, что в Гове; Еффей, сын Ривы, из Гаваа, — не Гефянин; Гелорай из Беерофа, оруженосец Иоава; Елиав, сын Ахитофела. Отец Вирсавии тоже звался Елиавом; тот ли это — не знаю. Остальные — в списке у Иосафата; кого нашёл у нас, я сверил. Внизу стоит итог: всех тридцать семь. Я пересчитал имена по пальцам, и у меня вышло меньше: иные записаны не своим именем, а отцовым. Кладу его итог и свой счёт рядом.

Последним в списке стоит Урия Хеттеянин. Вписали его при жизни, и никто его оттуда не вычеркнул.

Одной строки я не сверил: в ней нет имён. Трое из тридцати, читал Иосафат, пришли в жатву к Давиду в пещеру Одоллам, — и дальше о воде. Которые трое, он не знал. Одного из них знаю я.

Наутро я спустился к нему в нижний город. Жил он у самой стены, в доме на один покой, и, когда я пришёл, сидел на пороге с кувшином между колен: воду от Енрогеля он и теперь носит сам. Он старше царя. К Давиду в Одоллам он пришёл когда-то должником — с его слов мой отец записал Кеилу и Енгадди, — а стал одним из тридцати. Сказал, что слушаю я, как Ахитув, — склонив голову к плечу. Имени своего в той строке ставить не велел: ходили втроём — так втроём и пиши. Говорил он, не выпуская кувшина, и ни разу не назвал Давида царём: в Одолламе царя не было.

Тридцатью их тогда никто не звал, рассказывал он: были четыреста, кого прижала нужда, и он с двумя другими пришёл в Одоллам в жатву — он от заимодавца, те каждый от своей беды. Стояла жара. Иноплеменники стали станом в долине Рафаин — пришли жать не своё, — а застава их сидела в самом Вифлееме, у ворот. Долину Рафаин мы зовём долиной титанов; при мне, много позже, над ней гасли звёзды. Давид сидел в укреплении, в пещере, откуда огня снаружи не видно; пахло там овцами — до людей в ней зимовали пастухи. Был он тогда моложе любого из троих. Вода в мехах к полудню нагревалась и отдавала кожей. Лёжа у входа, Давид сказал — не велел, а сказал, как в жару говорят вслух о том, чего не будет: кто напоит меня водой из колодца, что у ворот Вифлеема? Смотрел он при этом не на людей, а в свод пещеры и к вечеру, наверное, сам забыл, что говорил. Слышали это трое, и они не забыли. Новым в стане всегда хочется, чтобы их заметили; а может, им самим хотелось холодной воды. Которое из двух, старик теперь не знает и сам.

Вифлеем — та самая Ефрафа, о которой у Ковчега лежат четыре таблички Овида, деда царя: из тамошнего колодца в первый же вечер носила воду моавитянка, мать Овида, прабабка царя.

Ночью трое ушли, руслами, без огня. Крадучись там было не пройти, и они прошли через стан насквозь; к этому слову старик ничего не прибавил. Ворота Вифлеема — арка над дорогой, под ней каменная скамья, колодец в двух шагах. Один черпал кожаным ведром, двое стояли в арке спиной к нему. Кто черпал, старик не сказал. Вода там, сказал он, холоднее, чем в Енрогеле. Мех несли по очереди, под плащом, чтобы не нагрелся, и к рассвету принесли в пещеру.

Давид взял мех — холодный, в испарине, — развязал, подержал на руках и пить не стал. Он вылил воду на землю у входа, перед Господом, медленно, до последней капли, и сказал: сохрани меня Господь, не мне пить кровь людей, которые ходили за ней с душой своей. Земля в Одолламе сухая и выпила всё сразу; осталось тёмное пятно, и к полудню не стало и его.

Воду перед Господом выливали на землю и в Массифе, при Самуиле; прадед записал, что такого обряда в свитке нет, а женщины у колодца говорили: вылитого не соберёшь. В книгах Господина Командования есть другое: кровь — это душа; крови не ешьте, выливайте её на землю, как воду. Царь назвал воду кровью и сделал с ней то, что велено делать с кровью.

— Мы стояли и смотрели, — сказал старик. — Я, скажу тебе, обиделся: за ту ночь я трижды мог не вернуться, а он вылил. К вечеру прошло. Через год понял: выпил бы — была бы вода.

Той осенью я считал огни постов со стены над шатром. На краю — два, и один мигает.

Счёт начался с царского слова, а откуда пришло само слово, я не знаю и теперь. Гад, видящий Давида,