Дом Давида - Клод Опусов Старший

Имя Рафы носит и долина титанов под нашим городом — у землемеров Иисуса она записана Рафаином. Кровь эта — от Стражей, сошедших на Ермон за дочерьми человеческими; в Гефе, говорили пленные, её и сами меряют не в рост, а в вес. Там же поминали Дана, сына Иоа, из потомков исполинов, — будто и он когда-то настиг изнемогших; когда и кого, не знал никто из пленных. Пишу его одной строкой, как они.

Больше царь на войну не выходил: клятву за него держали его люди. На другой год, осенью, он пришёл к шатру вечером, один, как приходил в годы покоя, и принёс кифару — старую, тёмную по краю от ладони, как пастуший посох. Левиты у входа отступили к стенке. Он сел у черты, за которую заходим только мы, — там, где когда-то спрашивал «кто я, Господи», — и долго подтягивал струны. Я стоял у Ковчега справа, в облачении, ладонью на сгибе наперсника. Полог был поднят; над седловиной мигал огонь поста.

Пел он Господу, не мне, но, кроме двух левитов у входа, слушал его я один. Голос у него стал ниже, чем в тот день, когда он плясал перед Ковчегом, и там, где голоса не хватало, он говорил под струны. Всей песни здесь нет: певцы выучили её в ту же зиму, и Иосафат записал её у себя. Здесь — то, что касается нашего дела, и то, что видел сам.

Сложена она, по словам царя, в тот день, когда Господь избавил его от руки всех врагов и от руки Саула. Саула он поставил последним, после всех врагов. Кости его к тому времени уже лежали в гробнице Киса, а царь всё ещё избавлялся от его руки.

Начал он с имён: «Господи, скала моя, крепость моя, избавитель мой; Бог мой — Тот, кто стережёт меня». Царь сказал это одним словом, я пишу тремя: тем одним словом в наших связках зовут других — сошедших на Ермон. В Ефрафе, откуда царь родом, про огни постов на гребнях говорят «стерегут»; так старая Ноемминь показывала их с порога деду царя, когда тому не было недели. Скалой же он назвал Его первым словом. Над седловиной, у него за спиной, лежала другая скала, плоская, которую никто не клал. Я подумал о ней и промолчал, как молчал все эти годы.

Потом он пел о волнах смерти, что обступили его, о крике из тесноты и о том, что крик его услышали. Дальше пошло то, ради чего я пишу эту табличку.

Задрожала земля, пел царь, и поколебались основания неба. Я слышал, как они колеблются: над рощей Плача, сверху, смыкались створы ворот, которых там нет, и гул входил не в уши, а в грудь.

Поднялся дым от гнева Его, и огонь из уст Его, и от Него загорелись угли. Дыма я не видел. Видел, как за рощей их костры сперва прижало к земле, а потом взметнуло разом, будто в каждый дунули.

Наклонил небеса и сошёл, и мрак у Него под ногами. Над рощей тогда гасли звёзды — полосой, от края рощи к их стану, будто над деревьями шло что-то тёмное и большое. Спины царя против неба я в тот миг не видел: над ним погасло всё. Мрак под ногами видит тот, над кем проходят, — снизу.

Сел на херувимов и полетел, явился на крыльях ветра. Ветер я помню: тёплый посреди холодной ночи, как из печи, когда отнимут заслонку, и шёл он сверху вниз. Листва на роще легла в одну сторону, и ячмень вокруг нас лёг так же. Царь назвал этот ветер дыханием: от дыхания Его, пел он, открылись основания вселенной.

Тьму Он сделал Себе покровом, и вокруг Него — шатёр Его. Это царь пел, сидя в шатре.

Гром с неба, и Всевышний подал голос Свой; пустил стрелы — и рассеял их, молнию — и смешал. В стане тогда говорили — гром; я написал, что грома не было: небо стояло чистое до края. Голос был. Громом я его не назову, голосом — пожалуй. Молнии я не видел: над рощей не светило ничего. Видел только, что у них закричали раньше, чем наши поднялись. «Смешал» я поставил бы и сам.

Херувимы — те двое, что кованы над покровом Ковчега, лицом друг к другу; под синим они стоят двумя буграми, и царь сидел от них в двух шагах. Об их крыльях в табличках Овида, деда царя, записано слово левита из Силома: прежде кованых были другие — крылья колесницы, в которой сходит Господин. Мрак под ногами — тем же словом в книгах Господина Командования назван низ облака на горе, куда вошёл Моисей; над тем мраком гудела колесница. Ни табличек Овида, ни этих книг царь не читал.

Человек в сером плаще обещал тогда Авиафару: выйдет Господь перед тобою. Сказано было «выйдет»; царь спел «сошёл». Через несколько дней, поднимаясь с нами на Сион, он молчал всю дорогу, и я его не спросил. Прошло почти тридцать лет, и он сказал — не мне, Господу, и песней, но сказал. Я лежал тогда лицом в колосьях. Он сидел. «Явился» значит, что Его видели.

Ещё несколько мест — по строке.

Господь воздал ему, пел царь, по чистоте его рук. Ларь, где лежит табличка об Урии Хеттеянине, стоял от него в трёх шагах. Я промолчал: где она лежит, он знал.

С преподобным Ты преподобен, с чистым — чист, с кривым — искривишься. Это не милость и не гнев, а правило, и его я знаю без песни: так стоит Ковчег — отвечает тем, с чем к нему подошли.

Ты — светильник мой, Господи; Ты осветишь тьму мою. Мужи его клялись: не погаси светильника Израиля. Здесь он им ответил, хоть их и не было: светильник — не он.

Кто крепок, кроме Господа, и кто Создатель, кроме Бога нашего? В табличках Энки, что лежат у меня в ларе, о том, кто кого создавал, записано иначе и длиннее. Песнь не правят.

Кончил он милостью: Господь творит милость помазаннику Своему, Давиду, и семени его