Дом Давида - Клод Опусов Старший

Допев, он долго сидел, прижав ладонью струны, чтобы не звенели. Потом встал, упёршись рукой в колено, и на пороге, как всегда, поднял голову к огню над седловиной. Постоял, ничего не сказал и ушёл наверх, к себе.

Ночью я поднялся на стену над шатром. Светильник в верхнем окне царского дома погас к полуночи, как гаснет каждую ночь: царь лёг. Огни постов горят до света. На краю — два, и один мигает.

Последние слова царя я слышал сам, у дверей его дома, и слышал не случайно: он за мной послал. Было это в последние годы, осенью, когда пошли дожди. Адад после трёх сухих лет снова водил их в свой срок, и в ту ночь лило так, что к утру по ступеням Сиона бежала вода. Перед светом за мной прибежал мой Ахимаас — он бегает теперь при царе вестником, и быстрее его на Сионе не бегает никто, — и сказал, что царь сидит у своих дверей и зовёт Хранителя. Наперсник ещё лежал в ларе у покровов: к утренней службе я не успел его надеть и пошёл без него. От нашего порога до царских дверей двести шагов, я считал их не раз. В то утро не считал.

Царь сидел на ступени, закутавшись в плащ, лицом на восток, к горе за потоком Кедрон. Небо над ней белело, облаков после ночного дождя не осталось ни одного. За последние годы царь сильно сдал: плащ висел на нём, как на жерди, а руки, которые я помнил на струнах кифары, лежали на коленях ладонями вверх. У косяка стоял Иосафат-напоминающий со своей дощечкой. Царь велел писать нам обоим — ему у себя, мне у себя — и заговорил, не глядя ни на кого из нас.

Начал он так, будто говорил о другом человеке: вот последние слова верного Давида, сына Иессея, мужа, которого Господь поставил помазанником Бога Иакова. Прибавил, что хороши песни Израиля, — свои он так и назвал, Израилевыми. Последними он назвал их сам; он жив, пока я пишу, и спорить с ним я не стану. Кладу суть; слово в слово — у Иосафата.

Дух Господень говорил во мне, сказал царь, и слово Его — у меня на языке. Как говорил, я не знаю. Не через сгиб: сгиба царь давно не спрашивал, а в то утро наперсник и вовсе лежал в ларе. Не через человека в сером плаще: у царских дверей его не видел никто. Царь сказал «во мне» — так и записано.

Бог Израиля сказал, говорил он дальше, — мне сказал Тот, кто стережёт Израиль: скажи людям притчу — как утвердите страх Божий? В песни, сидя в двух шагах от херувимов, он пел «стережёт меня». Теперь сказал «Израиль»; в Ефрафе не называют и этого — говорят просто: стерегут.

Притчу он сказал тут же. Как свет утра, когда восходит солнце, — утро, в котором нет облаков; как трава, что выходит из земли после дождя. Пока он говорил, солнце вышло из-за горы и легло ему на лицо, а в щелях между плитами двора зеленела трава, пробившаяся за эти дни. Не таков ли дом мой у Крепкого? Завет вечный Он положил мне, во всякое время готовый и хранимый. На слове «хранимый» царь повернул голову к шатру. Беззаконный же не прорастёт: беззаконные — как терн отброшенный. Его не берут рукой; кто за него берётся, берёт железом и древком копья, а потом терн жгут.

Всё, что он назвал, было у него перед глазами, кроме двух вещей — завета и терна. Завет — у нас, при Ковчеге: «до века» там теперь лежит четырежды. Кого он звал терном, он не сказал, а я не спросил. Иосафат прочёл ему записанное, и царь поправил одно слово. Какое, Иосафат мне потом не сказал; у меня оно стоит так, как я его слышал. Кончив, царь велел Иосафату положить у себя следом за этими словами список храбрых, поднялся, держась за косяк, и ушёл в дом. Я вернулся к шатру, надел наперсник и, прежде чем взяться за утреннее, записал услышанное на воск, пока не остыло.

Вечером Иосафат пришёл к шатру сверить имена, как повелось, и ждал у порога, пока я развяжу шнуры наперсника. Список он принёс старый: начали его ещё в Хевроне, а Иосафат принял его от прежних писцов и переносил с воска на воск, ничего не вычёркивая. Дощечки были связаны ремнём, края их потемнели от пальцев. Я спросил его, зачем царю после таких слов список храбрых. Иосафат ответил, что напоминающий напоминает, а не спрашивает. Сказал он это без улыбки: с ним никогда не знаешь, шутит ли он. Он читал вслух, а я сверял с нашей связкой то, что в ней есть.

Первым стоит Иевосфей Хананей, начальник третьего. Имя у него — как у сына Саула, царствовавшего в Манаиме; этот не царствовал, а воевал за Давида. В той же строке — Адинон асонеянин: меч его поднялся на восемьсот раненых разом. Один это человек под двумя именами или двое, Иосафат не знает. Я тоже; у меня они стоят в одной строке, как у него.

За ним — Елеазар, сын Сусита, из трёх сильных. В Серране он стоял с Давидом; иноплеменники собрались там на войну, мужи Израиля отступили в гору, а Елеазар встал и бил иноплеменников, пока рука у него не устала и не прилипла к мечу. Люди Иоава говорили, что меч потом вынимали у него из руки вдвоём. Народ в тот день сидел позади и выходил только обирать убитых.

Третий — Самея, сын Асы, арухеянин. У Фирии иноплеменники собрались там, где лежал участок поля, полный чечевицы, и народ побежал от них. Самея встал посреди участка, как межевой камень, и отстоял его. В табличках Энки Исав отдал первородство за миску чечевицы; Самея за целое поле не отдал ни стебля. Спасение великое в тот и другой день Иосафат записал за Господом, руку и поле — за