На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава пятидесятая

Глава 48. Цена безопасности и исписанные салфетки

Раздумья заняли у меня ровно одну бессонную ночь.

Я сидела у камина в своей венской спальне, глядя, как остывают угли, и мой внутренний стратег безжалостно расправлялся с моей же женской сентиментальностью.

Поехать в Стокгольм? Открыть эту резную шкатулку и снова увидеть Шарля, ставшего блестящим офицером? Соблазн был велик. Но мой разум из двадцать первого века кричал об опасности.

Я слишком хорошо знала, как лягут геополитические карты в ближайшие годы. Впереди был тысяче восемьсот пятый год и Аустерлиц. А за ним — Тильзитский мир, после которого Россия и Франция временно станут союзниками, а Швеция окажется по другую сторону баррикад. Разразится тяжелая, кровопролитная Русско-шведская война, по итогам которой Империя отберет у шведов Финляндию.

Если я сейчас появлюсь в Стокгольме, если возобновлю эту связь, я повешу на шею Шарлю мельничный жернов. Королевский адъютант, состоящий в близких, интимных отношениях с влиятельной русской графиней, вдовой екатерининского вельможи? Когда грянут пушки, шведская тайная полиция мгновенно вспомнит об этом. Его обвинят в шпионаже, в измене. Его блистательная карьера, а возможно, и жизнь, будут уничтожены.

Моя любовь к нему — если это всё еще была любовь, а не чувство собственничества и ностальгия — должна была выражаться в том, чтобы оставить его в покое.

Утром я написала графу Ферзену короткую, безупречно вежливую записку. Я сослалась на слабое здоровье Амалии и необходимость скорейшего возвращения в Россию до начала зимних метелей. Я просила передать адъютанту Его Величества мои самые искренние пожелания успехов на службе. И всё. Дверь в прошлое была плотно закрыта на тяжелый засов.

Спустя несколько дней, решив развеять легкую меланхолию, мы с Амалией отправились обедать в один из лучших ресторанов в центре Вены. Заведение славилось превосходной жареной уткой и уютом.

В зале было немноголюдно, играла тихая музыка, и мы, наслаждаясь десертом, лениво обсуждали последние светские сплетни.

Внезапно мое внимание привлек человек, сидевший в самом дальнем, тускло освещенном углу.

Это был господин в изрядно помятом, почти неряшливом сюртуке. Его густая, непокорная грива темных волос торчала во все стороны, словно он только что пережил удар током. Он сидел один, совершенно игнорируя остывшую еду на своей тарелке. Лицо его было искажено напряженной, почти болезненной гримасой: он то яростно хмурил кустистые брови, то мычал что-то себе под нос, отбивая пальцами невидимый ритм по столешнице.

Но самым странным было то, что он делал. В руках у него был огрызок карандаша, которым он с маниакальным упорством чиркал прямо по крахмальным ресторанным салфеткам, оставляя на белоснежной ткани грубые, черные следы.

— Боже мой, — брезгливо поморщилась Амалия, проследив за моим взглядом. — Какой неприятный, дикий человек. Кого только не пускают нынче в приличные заведения. Он же портит белье!

В этот момент к нашему столику подошел молоденький официант, чтобы подлить кофе.

— Скажите, любезный, — я небрежно кивнула в сторону угла, — кто этот странный господин?

Официант тяжело, страдальчески вздохнул, закатив глаза.

— Ах, фрау графиня, это наше наказание. Господин Бетховен. Музыкант. Он часто у нас обедает, потому что живет неподалеку. Человек совершенно невыносимый, глуховат и вечно витает в облаках.

Слово «Бетховен» ударило меня током.

Мой внутренний человек из будущего едва не подпрыгнул на стуле. Тысяче восемьсот четвертый год! Именно в этом году он завершил свою великую Третью симфонию — «Героическую», ту самую, которую изначально посвятил Бонапарту, а затем в ярости разорвал титульный лист, узнав, что Наполеон объявил себя Императором.

Я смотрела на лохматого, хмурого гения, который прямо сейчас, за столом, в приступе божественного безумия, записывал на кусках ткани аккорды, которые переживут и Австрийскую империю, и нас всех.

— А что вы делаете с салфетками потом? — мой голос прозвучал обманчиво ровно, хотя сердце забилось чаще.

— Выбрасываем, конечно, или пускаем на тряпки для мытья полов, — возмущенно ответил официант. — Прачки отказываются их стирать, этот грифель ничем не выведешь. Одни убытки заведению! Хозяин уже грозился не пускать его...

Я медленно открыла свой бархатный ридикюль, достала тяжелую, блестящую австрийскую золотую монету в четыре дуката с профилем императора Франца и положила её на стол перед опешившим юношей.

— Как ваше имя?

-Фредерик,госпожа.

-Я буду их у вас покупать, молодой человек, — властно и тихо сказала я.

Официант уставился на золото так, словно оно упало с неба. Этой монеты хватило бы, чтобы купить годовой запас лучших крахмальных салфеток для всего ресторана.

— Покупать? Грязные салфетки? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Каждую, на которой он оставит хотя бы один знак, — подтвердила я. — Вы будете аккуратно забирать их со стола, когда господин Бетховен уйдет, и передавать моему управляющему- вот по этому адресу.. Ни одна исписанная тряпка не должна попасть к прачкам или в мусор. Вы меня поняли?

— Д-да, фрау графиня! Слушаюсь! — официант проворно смахнул монету в карман и поклонился так низко, что едва не коснулся лбом скатерти.

Когда он убежал, Амалия посмотрела на меня с искренним испугом.

— Анна, ты сошла с ума? Зачем тебе грязные салфетки какого-то сумасшедшего музыканта?

— Амалия, — я мягко улыбнулась, не отрывая взгляда от хмурого гения в углу, который как раз яростно зачеркивал только что написанную строчку. — Империи рушатся. Короли отправляются на эшафот. Бриллианты теряются, а деньги превращаются в труху.

Я отпила кофе.

— А то, что этот «сумасшедший» прямо сейчас пишет на этих салфетках... это чистая вечность. И поверь моему чутью: лет через сто за одну такую салфетку коллекционеры отдадут больше, чем стоит весь этот ресторан вместе с его хозяином.

Амалия лишь безнадежно покачала головой, привыкнув к моим эксцентричным, с точки зрения девятнадцатого века,