Правнук Петра - Алексей Лапышев
Но Новый год всё равно приходил.
На столе стояло немного вина, хлеб, жаркое, пироги, сыр, фрукты, которые каким-то чудом нашлись в дворцовых кладовых. Анна распорядилась, чтобы принесли и нормальную еду для Родиона с его ребятами, а не только придворную красоту на тарелках.
— Потому что от придворной красоты Мирон через час начнёт есть мебель, — пояснила она.
Мирон, услышав это, очень серьёзно посмотрел на резную ножку стула.
— Не начну, — сказал он. — Дерево сухое.
Все засмеялись.
На этот раз не так резко.
Не так страшно.
Борис поднял кубок.
— За тех, кто не дожил до этого вечера.
Мы встали.
Без громких слов.
Потом Ян сказал:
— А теперь, полагаю, можно и за тех, кому придётся дожить до следующего.
— Это уже звучит тревожно, — заметила Лидия Кумани.
— Я финансист. Я иначе не умею.
— Ты не финансист, — сказал Николай Юсупов. — Ты бедствие в хорошем кафтане.
— Зато полезное бедствие.
Анна сидела рядом со мной. Иногда её плечо касалось моего. Иногда она улыбалась девочкам. Иногда вдруг становилась серьёзной и смотрела на меня так, словно проверяла: здесь ли я ещё или уже снова ушёл в бумаги и планы.
Я старался быть здесь.
Правда старался.
Но потом всё-таки поднялся и подошёл к окну.
Петербург лежал передо мной в снегу и темноте. Редкие огни дрожали в домах. Над Невой стояла белая мгла. Дворцовая площадь была почти пуста, только часовые двигались у постов.
Два дня назад здесь стояла гвардия.
Два дня назад решалось, останется ли Россия страной или станет добычей тех, кто быстрее успеет схватить власть за горло.
Анна подошла бесшумно.
— О чём думаешь?
— О том, что всё только начинается.
— Это я уже поняла.
— Весной Москва. Потом запад. Армия. Города. Дороги. Кёнигсберг. Киев. Крым. Кавказ. Школы. Флот. Земли, которые ещё не знают, что однажды станут частью чего-то большего.
Она взяла меня под руку.
— И ты опять хочешь сделать всё сразу.
— Нет. — Я усмехнулся. — Я хочу сделать всё правильно. А это, оказывается, ещё труднее.
— Дан.
Я посмотрел на неё.
— Ты не обязан быть один.
За спиной кто-то громко спорил. Кажется, Ефрем доказывал Петеру Крайцеру, что лошадь умнее большинства чиновников. Петер, с каменным лицом, объяснял, что лошадь не умеет читать распоряжения. Родион смеялся. Мария Шереметева что-то рассказывала Фросе. Груня зорко следила, чтобы никто не выпил слишком много. Ян уже пытался уговорить Демидова вложить деньги в какую-то торговую схему, а Демидов отвечал, что сперва посмотрит, не украдёт ли Ян собственный договор.
Мои люди.
Молодые. Разные. Упрямые. Не готовые ещё ко всему, что на них свалилось.
Но уже не дети.
Я обернулся к ним.
— Идём, — сказал я Анне.
— Куда?
— В Новый год. Раз уж он пришёл.
Новый год наступил без пушек.
Без нового мятежа.
Без чужого имени на знамёнах.
А утром третьего января нам предстояло начать работу.
И теперь уже никто не сомневался: работать придётся по-новому.
Глава 12 Новый…Новый, новый год
Санкт-Петербург, Зимний дворец. 3 января 1761 года
Утро было тихим.
Не просто зимним, не просто дворцовым — тихим по-настоящему. Так бывает после долгой грозы, когда гром уже ушёл за горизонт, дождь перестал бить по крышам, а люди всё ещё боятся говорить громко, словно не уверены: кончилось ли всё на самом деле.
Я проснулся раньше Анны.
За высокими окнами стояла синяя петербургская темнота. Снег на Дворцовой площади лежал ровно, без следов, только у караулов темнели полосы протоптанной земли. Внизу менялись часовые. Ровный удар сапог. Короткое слово команды. Скрип ремней.
Гвардия снова несла службу.
Не решала, кому жить и кому править. Не стояла толпой перед дворцом, не ждала, чьё имя поднимут на знамёна. Просто несла службу.
И это почему-то было важнее всех вчерашних речей.
— Ты опять не спишь. — Тихо сказала Аня за моей спиной.
Я обернулся.
Она сидела на постели, завернувшись в лёгкое покрывало, рыжие волосы рассыпались по плечам. Сонная, тёплая, настоящая. И от одного её вида становилось легче.
— Сплю. — Улыбнулся я. — Очень даже сплю. Просто с открытыми глазами.
— Императоры, выходит, теперь так делают?
— Императоры, похоже, теперь много чего делают. Например, пытаются понять, как за три дня успели получить страну, мятеж, похороны, Сенат, гвардию и два десятка людей, которые уверены, что именно они знают, как надо управлять Россией.
Аня тихо фыркнула.
— Ты сам говорил: хуже всего, когда никто ничего не знает.
— Говорил.
— Вот и радуйся. У тебя теперь много умных людей.
— У меня теперь много умных людей, каждый из которых хочет быть самым умным в комнате.
— Значит, ставь их в разные комнаты.
Я посмотрел на неё и рассмеялся.
— Аня, ты страшный человек.
— Я жена императора. Мне положено.
Она поднялась, подошла ко мне и встала рядом у окна. Несколько мгновений мы молчали.
Петербург медленно просыпался. Над Невой висел морозный пар. Дым от труб поднимался почти прямо вверх. Город был большим, холодным, деревянно-каменным, ещё молодым, ещё не до конца уверенным в себе. Но он уже был столицей. Моей столицей.
— Ну вот и пришло новое время. — Тихо сказал я.
— Оно пришло ещё тогда, когда ты решил не прятаться. — Ответила Аня.
— Нет. Тогда пришёл я. А новое время начинается только теперь. Когда все перестают смотреть, кто победил, и начинают спрашивать: что дальше?
Аня положила ладонь мне на руку.
— И что дальше,