Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Затемно полк снялся из Смогиловки и к полуночи вышел на опушку леса западнее Шклова. Громов собрал взводных у санитарной повозки. Застёгнут был, как всегда, до горла.

— Полк атакует Шклов в час ночи. Наш батальон — справа, через поле на кирпичный завод. Завод на окраине, у дороги. Берём завод — открываем дорогу к переправе. — Громов помолчал. — Обоз и раненые ждут здесь, на опушке, с санитарной. Если пробьёмся — пришлём.

— А если нет? — спросил Кочетов.

— Если нет, по приказу полка — группами. Сигнал — три красных ракеты от штаба полка. Моя группа уходит на север, вдоль Днепра. Группа старшины — на юг, лесами. Остальные — кто с кем.

Кочетов и Рябухин разом посмотрели на старшину. Громов сделал вид, что этого не заметил.

Перед выходом на исходную Гуревич подошёл к старшине. Протянул пачку немецких листовок, исписанных с обратной стороны мелким почерком, и свёрнутую трубкой бересту.

— Возьмите. Тут все. Наши, Сомова, кто откуда. Шилов, Лапин, Крылов. Броневик.

— Сами донесёте.

— Донесу, — согласился Гуревич. — Но пусть у вас побудет. Вы, старшина, живучий. Кикиморой выкормлены, — Он улыбнулся и поправил очки. — А я политрук. Политрука, если что, немцы не пожалеют. Сами знаете.

Климов знал. Взял листовки и бересту и убрал в планшет, к письмам матери.

Ящик с колотушками Буров вынес из повозки сам. Колотушки поделили надвое: половину Рябухину, половину старшине. Шесть трофейных с Ослика отдали Кочетову.

На исходную шли полем, молча, цепочкой. Над Шкловом стояло зарево, низкое, багровое, и в его свете поле было видно до последней межи. Пахло горелым зерном. Где-то далеко справа, у Днепра, лениво постукивал пулемёт, будто проверял, не забыли ли про него.

Кулагин шёл за Жуком и молчал. Молчание давалось ему лучше, чем две недели назад, но всё еще с трудом — на полпути он не выдержал:

— Гриш, а если завод возьмём, там, может, склад какой. С папиросами.

— Там кирпич, — отрезал Жук. — Кирпичный завод.

— Кирпич тоже хорошо. Можно сесть.

Жук хмыкнул в темноте. Кулагин принял это за успех и до самой опушки больше не открывал рта.

* * *

В час ночи над полем поднялись ракеты, и полк пошёл.

Поле было ровное, в сырой ржи, и тянулось до самого завода — метров семьсот. Завод чернел на фоне неба: длинный кирпичный корпус, труба, сушильные сараи. Дальше, за заводом, горел Шклов. Горел давно, со вчерашнего дня, и в отсвете было видно всё.

Немцы видели тоже.

Первые пулемёты ударили с завода, когда до него оставалось метров четыреста. Потом с крыши корпуса, потом из сушильных сараев. Над полем повисли осветительные ракеты, одна за другой, и рожь стала белой.

Цепь легла.

Климов лежал в борозде и смотрел на завод. Корпус, труба, сараи. Пулемёты бьют с трёх мест. Один, тот, что на крыше, бьёт по всему полю, сверху, и от него не спрячешься.

Правее, метрах в двухстах, к заводу шёл овраг. Неглубокий, заросший, с ручьём на дне. Овраг выходил к самому крайнему сараю.

— Рябухин! — Климов подполз к нему. — Видишь овраг?

— Вижу.

— Твоих — в овраг. До сарая. Гранаты в сарай — и на крышу корпуса.

— Крыша высоко.

— С сарая — нет. Сарай вплотную.

Рябухин посмотрел на сарай. Прищурился. Кивнул.

— Мишка, со мной. Пашков. Кулик. — Он подтянул к себе сумку с колотушками, которую нёс от самой Смогиловки. — Пошли.

Ушли ползком, вправо, в рожь. Климов полз следом. Сзади Жук с ДП перебрался на бугорок и начал бить по сараям, короткими, отвлекая на себя.

* * *

Овраг вывел их к сараю через десять минут. Сарай был длинный, дощатый, с навесом. Под навесом стоял немецкий пулемёт и бил по полю. Двое немцев за ним даже не обернулись.

Рябухин отвинтил колпачок. Климов тоже. Дёрнули разом. Раз. Два. Три.

Две колотушки упали под навес. Ухнуло дважды, с треском, сарай вздрогнул. Пулемёт замолчал.

— Мишка, подсади!

Долгов встал под стеной корпуса, у самого угла сарая, и сцепил руки в замок. Рябухин встал ему на руки, на плечи, ухватился за край крыши сарая и вылез наверх. Оттуда до крыши корпуса было метра полтора. Рябухин лёг на скат сарая, отвинтил колпачок, дёрнул и забросил колотушку через карниз, наверх, туда, откуда бил пулемёт.

Наверху грохнуло. Пулемёт замолчал.

Рябухин бросил вторую, для верности. Сполз обратно, спрыгнул.

— Есть, — коротко доложил он.

Над полем стало тише. Цепь, лежавшая в ржи, поднялась и пошла. Климов слышал, как кричит Громов, сорвав голос.

Удар в точку сработал. До ворот завода рота дошла почти без потерь.

Во дворе, у штабелей кирпича, Кулагин догнал Жука с коробкой дисков и упал рядом.

— Гришенька, — выдохнул он. — Мы, кажется, побеждаем.

— Рот закрой, — посоветовал Жук. — Сглазишь.

* * *

В воротах завода их встретили танки.

Два, из глубины двора, из-за корпуса. Стояли там всё это время, в темноте, с выключенными моторами. Немцы держали их на случай, если русские дойдут.

Русские дошли.

Первый танк ударил из пушки прямо в ворота. Второй развернулся и пошёл на цепь, стреляя из пулемёта. Цепь снова легла, теперь уже во дворе, за штабели кирпича.

Бутылок не было, а колотушкой танк не возьмёшь.

Кулагин посмотрел на танк, на Жука, снова на танк.

— Сглазил, — горько признал он.

— Назад! — крикнул Громов. — За ворота!

Отходили через ворота, через поле, под огнём. Долгов тащил на себе Кулика, раненного в плечо, и бежал, пригибаясь, длинными прыжками. Трошин бежал за Жуком, прижимая к груди диски, и ни разу не обернулся. Танк вышел за ворота следом, остановился и начал бить вдоль поля. С завода опять заработал пулемёт. Ракеты висели над полем без перерыва.

Гуревич упал на середине поля.

Климов видел, как это было. Политрук бежал, пригибаясь, с винтовкой, и что-то кричал бойцам слева, размахивая рукой. Потом споткнулся и сел в рожь. Потом лёг.

Климов подполз к нему через минуту. Гуревич лежал на боку, держась обеими руками за бедро. Очки свалились и висели на одном ухе.

— Нога, — проговорил Гуревич почти спокойно. — Кажется, нога. Не больно. Странно.

Климов ощупал бедро. Кровь, много. Кость, похоже, цела. Пуля прошла насквозь, через мякоть, высоко.

Климов стянул с себя ремень и перетянул бедро