Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
2. Консерватизм.
В Главном военно-санитарном управлении заседали пожилые профессора и статские советники. Многие из них не доверяли молодой науке — иммунологии. Вакцинация считалась ими «опасным и сомнительным новшеством». Ретрограды упрямо твердили, что от кишечных инфекций солдата спасет не «впрыскивание гнилостных ядов», а исключительно правильная диета и хорошая питьевая вода. Тот факт, что в Маньчжурии достать чистую воду было невозможно, их не волновал.
3. Страх перед побочными эффектами.
Первые версии вакцины были весьма «грубыми» и тяжело переносились организмом. После прививки на один-два дня могла подняться высокая лихорадка с ломотой в костях, слабостью и болью в месте укола. Армейские чины опасались, что вакцинация выведет из строя целые батальоны.
Итог:
Во время русско-японской войны русская армия потеряла от инфекционных болезней (среди которых брюшной тиф был главным), десятки тысяч человек — сопоставимо с боевыми потерями.
Осознание ошибки пришло слишком поздно. Обязательная вакцинация солдат от брюшного тифа в русской армии начнется лишь десять лет спустя, в 1915 году, в разгар Первой мировой войны, когда игнорировать законы эпидемиологии станет окончательно невозможно.
* * *
Глава 14
Лихарев поднялся не сразу. Сначала положил обе ладони на стол, надавил ими, тяжело, всем весом, и посмотрел на инспектора снизу вверх. Потом встал. Землянка сразу сделалась тесной.
— Стало быть, с рассветом, — сказал он. — Проверяйте, воля ваша. Только я вам, Павел Аркадьевич, одну вещь скажу. До Тяньчжуантая отсюда много верст, и чуть ли не все гаоляном. А в гаоляне нынче неспокойно. Хунхузы шалят и другие бандиты. Берегли бы вы себя. Шальная пуля чинов не разбирает. Вдруг не доедете с вашими бумагами?
Он сказал это тихо и спокойно, как о погоде. Мне стало не по себе, а Мезенцев и вовсе побелел. Сначала лоб, потом щеки, пятнами. Обычно так, пятнами, краснеют, а он побелел. Пенсне у него дрогнуло, и он судорожно поймал его.
— Вы… — Голос сорвался, он начал снова. — Вы мне угрожаете, подполковник? Мне, чиновнику при исполнении? Это бунт-с! Я немедленно доложу главнокомандующему! Лично!
— Докладывайте. — Лихарев грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница и писарь дернулся всем телом. — Плевать я хотел на штабных крючкотворов! Я сам к Куропаткину поеду! Сам! Списки выживших ему на стол положу, поименно, с ротами и званиями. И поглядим, кому его высокопревосходительство поверит. Вам с папкой или мне с живыми солдатами!
Двое врачей за спиной инспектора смотрели в пол. Писарь застыл с пером на весу, и с пера сорвалась капля, расплылась на протоколе кляксой. Хорошая клякса, жирная.
Так. Еще две-три фразы, и здесь наговорят такого, что не поправишь никаким следствием. Лихарев уже дошел до точки кипения. А Мезенцев доложит, еще как доложит. Судя по его физиономии, он это дело любит и умеет делать. Пора было вмешиваться.
Я встал с ящика и шагнул между ними. Буквально, физически, к столу.
— Господа. К чему этот скандал?
Я говорил спокойно, даже скучно, как на утреннем обходе.
— Господин статский советник желает проверки. Прекрасно. Я и сам ее желаю. Я готов отчитаться за все. В любое время. Хоть сейчас, хоть позже. Мне бояться нечего по одной единственной причине — я ничего не воровал. Книги в порядке, остатки на месте, больные живы, и все они умеют говорить. А сверх того я напишу подробный научный труд с обоснованием каждого метода, которые я применял. С историями болезни, с цифрами температурными листами. Отправьте его в управление, в академию, куда сочтете нужным. Пусть разбирают специалисты. Истина на моей стороне.
— Знахарство не обосновывают трудами, милостивый государь, — произнес Мезенцев
— Обоснованное знахарство называется медициной. Проверьте и решите сами.
Секунд десять он смотрел на меня поверх пенсне. Потом на Лихарева. Подполковник стоял мрачный, набычившийся, и вид его ясно говорил, что до Тяньчжуантая действительно далеко. Инспектор это понял. Он был чиновник, а чиновники живучи именно потому, что умеют вовремя отступить на заранее подготовленные позиции. Как тараканы, когда на кухне внезапно загорается свет.
— Извольте, — сухо сказал он. — Сейчас так сейчас. Но предупреждаю. Я осмотрю все. Каждую ведомость, каждую склянку, каждого нижнего чина. И если найдется хоть одно несоответствие…
— Найдется, — сказал я. — В любом хозяйстве найдется. Вопрос в том, на сколько копеек.
Лихарев хмыкнул. Мезенцев поджал губы.
На воздухе после землянки было почти хорошо. Комиссия задержалась у входа, инспектор что-то выговаривал своим врачам. А меня тронули за рукав и отвели в сторону. Стрижак. Подошел он, по своему обыкновению, так, что я не услышал. Подкрался.
— Вадим Александрович. — Он говорил тихо, глядя не на меня, а поверх плеча, на комиссию. — Я вот что думаю. Пошлю сейчас пару казачков, они рысью вперед уйдут, к дороге. Как этот обратно покатит, мы его из гаоляна и снимем. Чисто снимем, не сомневайтесь. Да, хунхузы шалят, они и вправду шалят. И бумаг никаких не будет, и следствия. Дорога дальняя, всякое случается. Поди докажи.
Самое скверное, что он не шутил. Стоял, щурился, прикидывал дистанцию до дороги. Для него это была задача не сложнее вчерашней, и решал он ее из чистой благодарности ко мне. От такой заботы по спине пробежал холодок.
— Матвей Кузьмич. Спасибо. Я серьезно говорю, спасибо. Только успокойся и казаков никуда не посылай.
— Отчего же? Дело верное.
— Оттого, что он не один такой в управлении. Застрелишь этого, пришлют трех. И уже не с папкой, а с конвоем. Я с ним по-своему разберусь, без стрельбы. Он врач, хоть и заржавел в канцеляриях. А врача можно убедить. Покажу ему то, чего он не видел, и он сам все поймет.
— А не поймет?
— Поймет. Куда денется.
Стрижак посопел, поскреб бороду.
— Ну, глядите. — Он вздохнул с явным сожалением. — А то смотрите, предложение остается в силе. Это не наш человек, это враг. Японцам пользу приносит. С такими должен быть разговор короткий. Коль закон не позволяет поступать по справедливости, надо обходиться без закона.
И отправился к своим. А я пошел показывать инспектору хозяйство.
Ревизия началась с аптечной землянки и сразу приняла характер допроса.