Сталинград - Константин Градов

туш, что встала теперь намертво в теле колонны. В лоб не тронул. Зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где над мотором решётка жалюзи и где броня тоньше, и положил по решётке длинную из пушки — осколочно-зажигательным, под углом, как ложилось. Снаряды вошли в нутро мотора, и из-под жалюзи пыхнуло, повалил густой чёрный дым; танк осел, встал с заклиненным или горящим мотором. Не сорвал я ему башню, не взорвал боезапас. Обездвижил. На дороге к Верхне-Кумскому обездвиженный танк — это танк, который туда не дойдёт.

Мотор на этом довороте по корме на низах потянул туда же, куда тянул вчера, — стрелка качнулась к знакомой черте. Я не стал ждать большего: снял ладонь с гашетки, сбросил наддув, повёл ровнее. «Грейте его меньше, чем вчера» — стояло прокопенковским голосом, и я держал обороты ниже, чем держал бы по уму. На один его хватало.

* * *

Из боя я собрал все восемь — впервые за три вылета без вынужденной и без подбитого. Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, машины держат. Уходя, я через плечо оглянулся на колонну. Она больше не шла — встала, разорванная в трёх местах: голова в двух кострах бензовозов, середина в выгоревших коробках и залёгшей по снегу пехоте, хвост в горящем тягаче. Над всем — столбы дыма, жёлто-чёрные от бензина, гуще и ниже чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной кишки темнела моя коробка с заглохшим, дымящим из решётки мотором — одна из тех многих, что Гот вёл на Верхне-Кумский, и которая туда сегодня не пойдёт. Возле неё уже волокли трос — растащить, освободить колею. Растащат. Час, два — и пойдут дальше. Час, два колонна стояла, а не шла к нашим, и это был утренний наряд, и он был выполнен.

— Сбор. Домой. Кто цел — заправляемся и идём второй раз.

Прокопенко встретил нас у капонира — стоял и пересчитывал заходящие на посадку машины по головам, как пересчитывают вернувшееся с поля стадо, пока не вышло восемь. Я закатил семёрку в гнездо, оборвал зажигание — и услышал, как тянет из-под капота горячим маслом, тем самым запахом. Он подошёл, накрыл ладонью капот, подержал, послушал ею и не сказал ни «грели», ни «опять» — сказал только:

— Второй на нём — его последний на сегодня. Дальше не дам, хоть Трофимов прикажи. — Он уже снимал капот. — Заправляйте, вешайте сотку. Я гляну, что течёт, пока вешают.

* * *

Бензозаправщик подкатил к семёрке прежде, чем встал винт. Я удержал это в голове отдельно: на земле уже считали тот же час, что и я в воздухе, — час, на который колонна встала, против часа, за который её растащат, — и не дали машине доколеситься до упора, чтоб не потерять ни минуты.

Оружейники тащили на тележках сотки, две на машину, фугасные, и подвешивали под крыло, а заряжающие набивали ленты, и кто-то совал мне в кабину термос, и я пил стоя, не вылезая, чтоб не разогнуть спину и не понять, как она устала. Лётчики не отходили от машин — кто сел на крыло, кто стоял, привалившись, и курил молча. Сёмин держал кружку обеими руками и не пил, грел. Сошников смотрел в одну точку. Лагутин ходил вдоль своей восстановленной взад-вперёд, заглядывал под крыло, мешал оружейникам, и я не одёргивал его — он шёл во второй боевой за день, и пусть ходит.

Трофимов пришёл к капонирам сам, не вызывая на КП.

— Сгрудился у переправы, — сказал он коротко. — Разведка дала: на том берегу узко, мост один, он встал колом, борт к борту, ждёт очереди. Танки, бензин, всё в куче на узком. Бейте сотками в кучу и в саму переправу. Кто как сел? Машины как?

— Восемь, — доложил я. — Моя на последнем. У остальных — дробь по плоскостям, тяги целы. Поднимем восемь.

— Поднимайте. — Трофимов не прибавил ничего бодрого. — Разворотите переправу — он на том берегу застрянет надолго. Сегодня каждый его застрявший час — наш.

* * *

Скопление у переправы открылось с подхода — не строчкой на марше, а тёмным грудящимся пятном на белом берегу. Немец встал у воды колом: узкий мост, к нему сходились две дороги, и всё, что шло на Верхне-Кумский, сбилось здесь борт к борту — танки, между ними цистерны, грузовики, бронетранспортёры, — и всё стояло, ждало очереди через речку, и деться ему было некуда.

— Цель — куча, — передал я. — В кучу и в мост. Я первый, кладу сотки в самую гущу, к мосту, у воды. Воробьёв — за мной. Морозов, Сошников — правее, по тем, что у дороги. Гладков, Сёмин — левее. Лагутин, Панин — следом, в дым от первой волны. Зенитка тут уже стоять успела, пристреляться, — берегитесь, не висните. Бьём в два захода вплотную, без разрыва. Пошли.

Я опустил семёрку в пологий заход прямо на гущу у воды. Куча росла под носом тёмным месивом. Мотор держал, но стрелка стояла уже высоко с самого взлёта — он шёл во второй раз за день и грелся, не остыв с первого. Я навёл нос в самую середину, к мосту, выждал и сбросил пару фугасок в один счёт. Бомбы ушли вниз и вперёд, и я тянул из захода, когда сзади ударило дважды — вспухло чёрным с мёрзлой землёй и снегом в самой куче, у воды. Во что легло, я не видел — уже выводил, — но Ковальчук захлебнулся:

— В кучу, командир! Обе в кучу, у моста! Горит, и мост качнуло!

И встала зенитка. Эта уже не ехала на ходу — успела стать, пристреляться к небу над переправой, и встретила нас плотнее: двадцатки слитными веерами, тридцатисемимиллиметровая чёрными кустами на высоте выхода. Немец жёг наугад это небо, зная, что мы пойдём на повтор.

Воробьёв вошёл в мой дым у моста, сбросил сотки туда же и потянул вверх через разрыв. Правее, по гуще у дороги, заходили Морозов и Сошников; одна сотка Морозова легла под цистерну, и берег полыхнул бензином по снегу. Гладков с Сёминым — левее, по бронетранспортёрам. Куча у воды занялась, заволоклась дымом, и в этом дыму танки стояли, прижатые к воде, к одному узкому мосту, борт к борту, без хода, как и хотел Трофимов.

— Лагутин, второй заход, в дым, и сразу выходи!