Сталинград - Константин Градов

Он пошёл в дым, по моему, и в дыму не видно было, докуда довернул. Я тянул семёрку из своего второго захода вверх и услышал не его голос — Панина:

— Лагутина зацепило! По мотору, дымит!

— Лагутин, доклад! Что с машиной?

— Греется, командир! — высоко, рвано. — Масло гонит из-под капота, тянет вниз!

— На восток, к земле, на бреющем, высоту не набирай! — Я довернул шею, отыскал его: шёл низко, кренясь, и за ним стелился серый масляный хвост. — Панин, при нём, веди! Сажай у первой ровной плешки за своими, на наш аэродром не тяни — встанет мотор, не дотянешь!

— При нём, — отозвался Панин. — Веду.

Не пожар. Серый дым, масло — пробитая система, та же беда, что свалила Бабенко осенью. Дотянет до своих, если не поймает второго. А моя собственная стрелка стояла уже за красным — на втором за день вылете, на втором заходе, на довороте мотор перетопило. Я сбросил наддув до малого, повёл семёрку ровно, без единого рывка, и она пошла тяжело, грубо, с натугой, но пошла. «Его последний на сегодня» — стояло прокопенковским голосом, и это был тот самый последний, и я выводил на нём группу домой и считал не куски сожжённого железа на берегу, а минуты, на которые мотора хватит, чтоб дотянуть.

* * *

Назад я вёл уже семерых; восьмой шёл стороной с Паниным, кренясь. Заложив отворот к своим, я ещё раз обернулся на воду. Переправа горела. Не одна цистерна — весь сбившийся у воды кол занялся: бензин разлился и пошёл гулять по снегу жёлтым, чёрный дым стоял столбом над мостом, и сам мост осел одним концом, выбитый соткой или подмытый горящим, что натекло на лёд. То, что грудилось здесь, ждало очереди на тот берег, на Верхне-Кумский, — теперь горело, и не очень-то перейдёт сегодня, а кто перейдёт, перейдёт нескоро и не кучей. Это был полуденный наряд, и он был выполнен.

До нашего поля Лагутин не дотянул — притёр восстановленную на брюхо за передним краем, на первой ровной плешке, прижал хвост, пропахал и встал. Панин качнулся над ним низко, разглядел, что тот выбрался из кабины и машет, засёк место и нагнал группу. Машину спишут вторую за месяц — ту самую, что он накануне только и успел поднять на круг. Пилот цел, сам выберется к своим и доберётся пешком; в строю на завтра его нет — лётчик есть, машины под ним нет, и пока не дадут другую, он выбыл. На сегодня это было всё, что я мог записать в графу, где должна стоять цена.

Прокопенко на этот раз досчитал садящиеся борта только до семи. Восьмого, Лагутина, не было — он лежал за передним краем, и Прокопенко это знал по радио, но всё равно стоял и глядел, пока я не загнал семёрку в капонир и не оборвал мотор. Винт ещё не встал, а из-под капота не потянуло горячим маслом — повалило. Сизым, в открытую, из всех щелей кожуха, и под брюхом на снег закапало бурым.

Прокопенко не сказал «грели». Он подошёл, тронул капот и тут же отдёрнул руку — горячо было сквозь рукавицу. Постоял, глядя на сизое из щелей, и сказал ровно, без складки даже:

— Всё. Этот отлетал. — Он не про вылет сказал — про мотор. — Менять. Где я вам к утру возьму мотор, я не знаю, но этот вы убили. Я говорил — на один.

— Знаю, что говорил, — сказал я. — Бери, где есть. Утром нас опять погонят на эту дорогу.

* * *

К землянке стянулись не сразу — сперва каждый отстоял у своей машины, пока техники снимали с неё работу дня. Сёмин показывал Гладкову на пальцах, как полыхнула цистерна у моста. Воробьёв стоял на своём правом месте, молча. Сошников сидел на ящике, локти на коленях, и смотрел в снег; он отработал два вылета чисто, выходил сразу с каждого захода, и теперь сидел пустой, как выгоревший. Панин подошёл, когда остальные уже стояли, — отчитался коротко: довёл Лагутина, посадку засёк, место передаст в штаб, — и встал курить; он привыкал доводить подбитых, как Гладков, и это входило теперь в счёт.

Лист разбора в тот вечер лёг под лампу один на оба вылета — не про колонну и не про мост порознь, а про день. Я вписал две колонны, остановленные за день: утреннюю на марше, в трёх кострах, и полуденную у переправы, сгоревшую кучей с осевшим мостом. Вписал, что по танку били корму, борт, гусеницу и решётки сверху, а броню в лоб не трогали, и что обездвижить — это и значит сегодня выбить. Вписал сотки в кучу на узком как самое дешёвое по скоплению. Вписал дробь по плоскостям, лагутинскую вынужденную и убитый мотор семёрки — всё в графу цены. Цена вышла без имени в траурной рамке: списанная вторая машина новичка, и движок, что держал меня с осени и сегодня кончился, и восемь человек, отлетавших два боевых за день и севших пустыми.

А под лампу не ложилось то, что я унёс с собой в землянку. Немец сегодня к Верхне-Кумскому не прорвался — встал у горящей переправы, увяз в наших на земле. Я это видел своими глазами с разворота. И я знал — не глазами, а тем, что носил в себе с лета, числом и месяцем, — что он и завтра не прорвётся, и послезавтра выдохнется, и покатится назад, и не одной нашей кровью у Верхне-Кумского, а ещё и тем, что севернее, на Дону, в это самое утро тронулось наше, о чём здесь, у капонира, ещё никто не знал. Знать это было — как держать в кулаке ответ задачи, которую все вокруг решают руками, не зная, что он сойдётся. Я держал кулак закрытым. До того, как сойдётся, лежала ещё вся зима, и проходить её предстояло вот так — по два вылета в день, по колонне, по переправе, ценой движков и севших на брюхо машин.

Прокопенко в темноте уже не вскрывал семёрку — снимал с неё мёртвый мотор, при свете двух ламп. Те же руки, что всю осень слушали его ладонью и просили грейте меньше, теперь отворачивали его от рамы болт за болтом, и стук инструмента шёл другой, чем при ночной зашивке: размеренный, тяжёлый, без пауз, какой бывает, когда