Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
— Допустим, — Мюллер вдруг впервые за весь разговор улыбнулся, тонко и холодно. — Кстати, они — те же. Я это уже знаю.
— Тем лучше. Есть и свидетельница, которая готова изменить показания. Ту самую, что дала их вчера. Я назову вам ее имя и место, где ее найти, как только студент окажется на свободе.
— Вы торгуетесь со мной?
— Я предлагаю обмен.
Мюллер положил карандаш. Долго смотрел на Ивана Павловича — внимательно, не мигая, как гончая, которой показали след. Потом спросил иным тоном, более вкрадчивым:
— А теперь — мой вопрос. Герр Фробинг подал заявление о краже. Из несгораемого шкафа в конторе «Стассенбурга» пропали деньги — три тысячи восемьсот марок. Заявление подано вчера утром, в комиссариат Хайдхаузена, а оттуда передано в управление. Скажите, вы знаете что-нибудь об этом?
Иван Павлович перевел дыхание — тихо, чтобы не заметили. Значит, Хольцер приберег кражу, как козырь: срок задержания истекает, а тут — новое обвинение, и в запасе еще трое суток.
— Господин криминальный кандидат, — начал он ровным голосом. — Я могу сказать вам только то, что знаю. Я никакого шкафа в глаза не видел.
Рейнхольд перевел, и Мюллер откинулся на спинку стула.
— Мне, впрочем, любопытно другое, — продолжил доктор. — Если не ошибаюсь, «Стассенбург и Ко» — транспортная фирма с крупными оборотами. Они, как мне известно, платят рабочим по ведомостям, за топливо — по счетам, за грузовики — банковскими чеками. Откуда в кассе этой конторы почти четыре тысячи марок наличными? И нигде это не отражено?
— Почему вы решили, что нигде?
— А вы проверяли?
Мюллер на секунду замер. Потом нагнулся и записал в блокнот еще что-то.
— Господину Фробингу придется приложить бухгалтерские книги, чтобы его заявление принимали всерьез, — вкрадчиво добавил доктор. — Мне как раз знаком один очень толковый бухгалтер. Он любит читать чужие книги.
— Налоговой полиции это тоже понравится, — произнес Мюллер.
— Не сомневаюсь.
Криминальный кандидат вдруг рассмеялся. Коротко, сухо, будто кашлянул.
— Знаете, герр Петрофф, вы мне понравились. Вы единственный из всех, кто мне не соврал. Вы просто не ответили на вопрос.
— Это называется дипломатией, — серьезно ответил Иван Павлович.
— Да. Именно так это и называется.
Мюллер поднялся из-за стола и подошел к висевшему на стене телефону. Снял трубку, дождался ответа:
— Хольцер? Мюллер, шестой отдел. Мне нужно дело Хефнера. На ознакомление. Протокол выемки и список понятых… Да, прямо сейчас. Нет, не завтра. Нет, это не просьба.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа.
Рейнхольд, переводивший без выражения, на этом слове вдруг кашлянул — подозрительно похоже на смешок.
* * *
Захара освободили на следующий день к полудню. Без шума, без извинений. Бумагу — «подписка о невыезде из Мюнхена до окончания следствия» — принес вахмистр с кайзеровскими усами, прочитал вслух по складам и сунул под нос для росписи. Доктор Бёмер выхватил листок, прочел его от начала до конца, сухо прокомментировал два пункта и только после этого позволил подписать.
Хольцер вышел в коридор сам. Постоял у двери кабинета, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. Поверх воротничка у него багровела шея. Усы, обычно аккуратные, топорщились еще сильнее, чем раньше.
— Вы завели себе покровителя, герр Петрофф, — сказал он по-немецки, не повышая голоса. Рейнхольд перевел точно, без интонации. — Молодые покровители недолговечны.
— Зато старые бывают слишком… — Иван Павлович подбирал слово, — … осведомлены.
Хольцер не ответил. Потянулся к карману за сигаретами, увидел знакомую желтую пачку и, словно обжегшись, убрал руку. Потом резко повернулся и ушел к себе, хлопнув дверью.
Захар вышел чуть растрепанный, но совершенно спокойный, будто возвращался из недолгой прогулки. В руках — узелок с бутербродом, который ему подарил один из надзирателей.
— Иван Палыч! — Он расплылся в улыбке. — Слушайте, а там и вправду неплохо. Один, без соседей. Для учебы — лучше, чем в пансионе!
— Не вздумай привыкать, — буркнул доктор. — Идем.
В пансион поехали втроем — Захар, доктор и Фриц, который ждал у выхода с портфелем под мышкой и вытянутой от напряжения физиономией. Националист Фриц при виде друга неловко ткнул его кулаком в плечо и вдруг выпалил: «Gut, Sachar!»
Белое кашне действительно висело на вешалке, в комнате Захара, нетронутое, будто в насмешку над обыском. Тумбочка стояла со вспоротой обшивкой, матрас валялся на полу, банку с вареньем, правда, поставили обратно. Крышка была закручена не до конца.
Закрыв дверь на стул и попросив Фрица постоять в коридоре, Захар извлек из ящика перочинный нож и принялся осторожно разрезать подкладку.
— Вот… — На ладонь выпала плотно скрученная трубочка денег. — Все целое.
Пересчитали вдвоем, на кровати, под настороженное дыхание Фрица за дверью. Две коричневые пятидесятки, четыре синие сотни, двенадцать бумажек с серыми елочками…
— Семьсот сорок, — сказал Захар.
— Сколько? — Иван Павлович переспросил, хотя прекрасно расслышал.
— Семьсот сорок марок. Ровно. А что?
Доктор медленно сел на единственный целый стул. Мюллер ясно назвал сумму: три тысячи восемьсот. Либо Фробинг, не моргнув, приписал себе лишнее — это было бы вполне в духе аферистов, любивших запас прочности. Либо кто-то и в самом деле взял из шкафа остальное — три тысячи с лишним, — но не они.
— Захар, — тихо сказал он. — Тот парень в кепке. Который вошел в контору сразу за нами. Ты ведь видел, как он влетел? И Анна говорила то же самое.
— Видел. Мельком.
— Сколько он там пробыл?
— Не знаю, Иван Палыч… Мы убегали. Сначала — мы, потом шаги… Потом — выстрел…
Он замолчал. Доктор тоже. На полу тихо шуршала смятая бумага из-под матраса. Где-то во дворе ребятишки опять играли в «чику», и биты звонко щелкали о консервные банки.
Гунявый, безработный и бессемейный, влетел в открытую контору и, возможно, успел заглянуть в уже вскрытый шкаф. А потом получил пулю в лоб — и вместе с ней, надо полагать, лишился всего, что успел прихватить.
Значит, в ту ночь в конторе побывал еще один человек. Третий.
Глава 20
Анну Калиш Мюллер допрашивал не в управлении, а в кабинете доктора Бёмера, на Мариенплац, за тяжелым письменным столом, под портретом какого-то усатого судьи в мантии. Это было условие