Шестой разряд - Андрей Вершинин
Он думал о том, что Зайцев сказал: «лучший начальник цеха, который у меня был». Это было важно — не как похвала, как маркер. Хорошо сделал. Теперь — следующее.
Вечером дома Рита спросила сразу — она всегда знала, когда что-то произошло, по тому, как он заходил.
— Что случилось?
— Назначение. Технический директор.
Рита смотрела на него.
— Это хорошо?
— Да.
— Ты хочешь этого?
Краснов думал. Честный ответ.
— Мне нужно это. Не то же самое, что хочу — но близко.
Рита кивнула. Принимала его формулировки — всегда, даже когда они были неполными.
— Андрей сегодня нарисовал завод, — сказала она. — В садике. Воспитательница сказала, что у него хорошо получается.
— Завод?
— Трубы, корпуса, машины выезжают. — Рита смотрела на него с тем лёгким выражением, которое появлялось, когда она видела что-то правильное. — Сказал: это папин завод.
Краснов молчал секунду.
— Он никогда там не был.
— Видел из окна машины. Однажды ты возил его мимо, помнишь?
Он помнил. Андрею было три, они ехали куда-то, Краснов показал из окна: вон завод. Андрей смотрел серьёзно. «Большой», — сказал тогда.
— Завтра возьмёшь его с собой? — спросила Рита. — Не на работу. Просто показать.
Краснов думал.
— В субботу, — сказал он. — Когда людей меньше.
— Хорошо.
В субботу они шли через заводской двор — Краснов и Андрей, семь лет, серьёзный, с рюкзаком. Рюкзак не нужен был — просто Андрей всегда брал рюкзак, привычка.
Краснов показывал: вот корпуса, вот конвейер работает — через окно было видно, — вот инструментальный склад. Андрей смотрел внимательно. Не задавал много вопросов — скорее запоминал.
У цеха три Краснов остановился.
— Здесь я работал, — сказал он. — Много лет.
— Токарем?
— Токарем. Потом — мастером. Потом — начальником.
— А теперь?
— Теперь — над всем заводом.
Андрей смотрел на цех. Потом на отца.
— Это твой?
— Нет, — сказал Краснов. — Это наш. Всех, кто здесь работает.
Андрей думал.
— Но ты за него отвечаешь?
— Да.
— Значит, немного твой.
Краснов смотрел на него. Семь лет, и уже — эта логика.
— Немного да, — согласился он.
Они постояли ещё минуту. Потом пошли обратно. Андрей взял его за руку — просто так, без причины, как берут за руку, когда рядом идут.
Краснов думал: этот человек скоро спросит, может ли он уехать. Не сейчас — потом, лет через пять. И ответ будет тот же: да. Пусть едет, если захочет. Это его жизнь, не моя.
Но пока — рядом. И это хорошо.
Глава 41
Первого сентября он проснулся в пять утра.
Не потому что надо было рано — просто проснулся. Лежал в темноте, слушал, как дышит Рита. Думал о том, что сегодня Андрей идёт в школу. Первый класс.
Это было неожиданно важным. Он не думал, что будет так важно — просто школа, просто первый класс, это происходит со всеми детьми. Но лежал в пять утра и думал об этом.
В той жизни детей не было. Этот мальчик — только здесь. Только в этой жизни, которая получилась странной и единственной настоящей одновременно. Андрей шёл в школу первый раз — и для Краснова это тоже было первым разом. Он не знал, как это должно выглядеть изнутри.
Встал. Пошёл на кухню. Сделал кофе.
В половину восьмого Андрей вышел из своей комнаты — в форме, с портфелем, серьёзный до торжественности. Белла Марковна ахнула и достала фотоаппарат. Рита поправила воротник.
— Готов? — спросил Краснов.
— Да, — сказал Андрей. И не добавил ничего — просто «да», как говорят, когда уже готовились и решились.
Они шли втроём — Краснов, Рита, Андрей. Белла Марковна осталась дома, сказала: «Там и без меня народу хватит». Она была права.
У школы действительно был народ. Дети с цветами, родители с фотоаппаратами, учителя в праздничных нарядах. Краснов стоял в толпе и чувствовал себя чужеродным — не плохо, просто иначе, чем обычно. Здесь не было ничего, что он мог контролировать или улучшить. Это просто происходило.
Андрей стоял в шеренге своего класса. Смотрел прямо, не оглядывался. Потом оглянулся один раз — нашёл глазами отца, кивнул. Краснов кивнул в ответ.
Потом их повели в здание.
Краснов стоял ещё несколько минут у входа. Думал о том, что Андрею семь лет. Через четыре года — 1991-й. Он будет учиться в школе, когда страна изменится. Что он будет помнить об этом?
Рита взяла его под руку.
— Пойдём, — сказала она. — Ты опоздаешь.
Он опаздывал — в восемь было совещание. Но ещё стоял минуту.
— Витя.
— Да.
— Он справится.
— Я знаю.
— Тогда пойдём.
Они пошли.
Итоговый отчёт Хауса пришёл в октябре — через три недели после того, как команда Porsche Engineering уехала. Шестьдесят четыре страницы, аккуратные немецкие таблицы, рекомендации по приоритетам, список «после приватизации» из двенадцати пунктов.
Краснов читал несколько дней — не залпом, по частям, параллельно с текущей работой. Отмечал карандашом. Делал пометки на отдельных листах.
На двенадцатой странице был абзац, который он перечитал трижды.
По-немецки. В его переводе — примерно так: «Методология управления качеством, применяемая на заводе в настоящее время, является нестандартной для советского промышленного производства, однако демонстрирует результаты, сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей аналогичного класса в сопоставимых производственных условиях».
Сопоставимые с лучшими практиками.
Не «без стыда» — это он сказал себе в 1977-м у начала. Не «лучше, чем ожидали» — это Женева. Сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей.
Краснов положил отчёт. Смотрел в окно.
Десять лет. Март 1977-го — октябрь 1987-го. Десять лет от первого резца до этой фразы в немецком отчёте.
Он думал о том, кто это сделал. Не он один — никто не делает такое один. Гаврилов, который не мешал и однажды сказал «правильно делаешь». Архипыч с резцами в тряпке. Петухов с честными расчётами. Серёга, который стал куратором программы. Рашидов, которому передал цех. Климов, который за неделю нашёл три акта у Верещагина. Дудников, который объяснял про три особых