Волкодав 2 - Аристарх Риддер

За окном проехал автомобиль с открытым верхом, полный молодых людей с плакатами: «BAN THE REDS», «AMERICA FIRST», «DEPORT THEM ALL». Один размахивал маленьким флагом, и они ехали в сторону Лафайет-сквер. Мальчишка-газетчик на углу кричал что-то про забастовку шахтёров, но его голос тонул в шуме улицы.

Октябрь девятнадцатого года. Стальная забастовка набирала обороты, угольная вот-вот должна была начаться, бостонская полиция бастовала месяц назад, а в июне кто-то подложил бомбу к дому генерального прокурора Палмера, того самого, к которому я собирался после Гувера. Америка нервничала, и нервничала так, как нервничает большое, сильное, не привыкшее к страху существо: громко, злобно и не разбирая, в кого бить.

Впрочем, мне до этого не было дела, тем более что через два часа мне предстояло сидеть перед двадцатичетырёхлетним юристом, который знал обо мне очень и очень многое. Ни за что не поверю, чтобы у педанта Гувера на шустрого парня из Детройта не была заведена очередная подробнейшая карточка. Это просто невозможно.

Я допил кофе, оставил на столе шестьдесят центов с чаевыми, подхватил портфель и вышел.

* * *

Такси я решил не брать. До Министерства юстиции, по моим прикидкам, было минут двадцать пешком по Пенсильвания-авеню, потом свернуть на Вермонт-авеню и дальше к Кей-стрит. Время позволяло, а пройтись по незнакомому городу ногами было привычкой, от которой я не отказывался никогда, потому что город, который ты видел из окна автомобиля, и город, через который ты прошёл, являются двумя совершенно разными городами. В одном ты просто зритель, а в другом уже хотя бы знаешь, где повернуть.

Пенсильвания-авеню оказалась шире, чем я представлял, и торжественнее, хотя под серым октябрьским небом торжественность выглядела скорее угрюмой. Деревья вдоль тротуаров уже начали терять листву, и жёлтые листья лежали на мостовой между конскими яблоками и колеями от автомобильных шин, прилипая к подошвам. Пахло мокрой землёй, лошадьми и угольным дымом из печных труб, а от газетного лотка на углу тянуло свежей типографской краской, острой и кисловатой, как уксус. По левой стороне тянулся ряд федеральных зданий с тем невозмутимым фасадным достоинством, которое буквально кричит тебе: ты маленький человечек, букашка, а мы — государство.

Я шёл и прокручивал в голове тезисы доклада. Хронология операции «Хэмтрамк», состав задержанных, вещественные доказательства. Гуверу надо дать точность. Если спросит про Ковальского, говорить: исчез, местонахождение неизвестно, и точка. Не лезть вперёд. Посмотреть, какие вопросы задаст, и по вопросам понять, что он уже знает. А дальше действовать по обстоятельствам.

Нервы были на месте, руки не дрожали, голова работала ясно и чётко, и вообще, если бы не Кольт в кобуре, я бы мог сойти за рядового вашингтонского чиновника на утренней прогулке. Даже портфель у меня в руке вполне соответствовал имиджу. Впрочем, с нервами у Кузнецова всегда была одна и та же история: чем спокойнее себя чувствуешь, тем вернее сигнал, что подсознание чего-то недоговаривает. Ну а когда идёшь на встречу с человеком, который через пятнадцать лет станет самым могущественным чиновником в стране и который уже сейчас знает про тебя больше, чем ты хотел бы, — тут полное спокойствие является признаком либо мудрости, либо глупости, и я предпочитал не выяснять, какой из двух вариантов мой. Только чиновники шли в одну сторону, а я в другую, и чем ближе к Лафайет-сквер, тем больше попадалось людей, которые шли не с портфелями, а с плакатами.

* * *

Я свернул с Пенсильвания-авеню на Пятнадцатую, потому что прохожий, у которого я спросил дорогу к Кей-стрит, сказал, что так будет быстрее: через квартал направо, мимо сквера, и дальше прямо.

Как оказалось, это была плохая идея.

Шум я услышал ещё до того, как вышел на площадь. Сначала — как гул, низкий и невнятный, какой бывает на стадионе или на рынке. Потом стали различимы отдельные голоса, крики, и что-то, что я не сразу опознал, а когда опознал, ускорил шаг: это был женский визг, не весёлый, а испуганный, и свист, и мужской хохот, тот нехороший коллективный хохот, который я слышал достаточно раз в жизни, чтобы понимать, что за ним следует.

А потом я вышел из-за угла, переулок кончился, и я оказался буквально между двух огней. Справа напирали мужчины, часть из которых была в до боли знакомых армейских куртках и с нашивками «Американский легион». Мокрые, раскрасневшиеся, орущие, и от толпы несло тем тяжёлым запахом мужского пота, мокрой шерсти и перегара, который одинаков на всех континентах и во все эпохи. А слева стояли, а точнее уже отступали, вернее даже разбегались женщины в белых блузках с фиолетово-жёлтыми лентами через плечо и остатками плакатов, большая часть которых валялась на земле, растоптанная и переломанная.

Прото-феминистки разлива 1919 года. Вернее, суфражистки. National Woman’s Party. От их штаб-квартиры до этого парка, по-моему, меньше квартала. И они, очевидно, вышли на свой обычный пикет, не зная или не желая знать, что с другой стороны сквера собирается толпа, для которой любая баба с плакатом является такой же заразой, как красная. А может быть, даже и хуже. Потому что в это далеко не травоядное время для огромного количества мужчин женщина с мнением — это враг почище коммуниста. Коммунист хотя бы мужчина, пусть заблуждающийся, пусть имеющий неправильное мнение, но оно, это мнение, у него может быть. Он имеет на него право. А право женщины — это, вспоминая бессмертное немецкое, Kinder, Küche, Kirche, и не более.

Полиции, что характерно, я не видел. Нет, где-то далеко свистели свистки, и их характерные трели вроде как говорили о том, что стражи порядка всё-таки присутствуют. Но прямо здесь, в эпицентре этого разгула, как раз там, где мои бывшие братья по оружию прессуют эмансипированных дамочек, ни одного стража порядка не наблюдалось. Может быть, это и не случайно. Заподозрить столичных полицейских в симпатиях к суфражисткам, а именно они как раз и нуждались сейчас в полиции, было как минимум наивно. Времена сейчас не те, да и абсолютно всем полицейским чиновникам права человека, мягко скажем, до лампочки, а уж тем более права женщин.

И само собой, что просто так остаться сторонним наблюдателем во всём этом фестивале я не мог. Нет, я очень хотел, но банально не получилось. В нескольких шагах от меня одна женщина уже лежала на мокрой земле и закрывала голову руками, а крупный парень в армейской куртке пинал её по ногам, не сильно, скорее с