Волкодав 2 - Аристарх Риддер
Обязательно надо будет убедить мисси Билл в том что Рексу будет лучше со мной, обязательно!
Michigan Central Station встретила меня так, как встречает всех, — масштабом. Я вошел через главный вход, прошел колоннаду, поднялся по ступеням и оказался в вестибюле, потолки которого уходили куда-то в область, где обычно летают голуби и мелкие аэропланы. Здание построили шесть лет назад, и оно до сих пор пахло свежей штукатуркой и деньгами. Много денег. Детройт вкладывал в свой вокзал с тем же размахом, с каким вкладывал в свои заводы, и результат впечатлял даже человека, который в прошлой жизни видел и Казанский вокзал, и Penn Station, и много чего еще.
Я прошел через вестибюль, не задерживаясь. Купил газету в киоске у выхода к путям, заглянул в буфет, взял кофе и сэндвич за тридцать центов и сел на скамью у девятого пути, потому что ждать мне было еще два с лишним часа, а торопиться некуда. Кофе оказался жидким и горьковатым — вокзальный, что с него взять. После сербского колдовства Милицы любой другой казался подкрашенной водой. Сэндвич был с ветчиной и горчицей, вполне съедобный, хотя хлеб подсох. Я жевал, читал газету и поглядывал на вестибюль.
Вокзал жил вечерней жизнью. Люди шли к поездам и от поездов, носильщики катили тележки с багажом, где-то далеко, у дальних путей, лязгали сцепки. Пахло угольным дымом, машинным маслом и чем-то сладковатым — то ли карамелью из кондитерского ларька, то ли ванилином от булочной на втором этаже. Хороший запах. Вокзальный. В любой стране и в любом веке вокзалы пахнут примерно одинаково, потому что суть у них одна: люди уезжают, люди приезжают, и между этими двумя действиями кто-то обязательно пьет кофе и ест сэндвич на скамейке.
К девяти вечера подали состав. Паровоз уже стоял под парами, тяжелый и черный, и от него шло тепло, которое чувствовалось даже за двадцать шагов. Пар валил из-под брюха машины белыми клубами, подсвеченными фонарями перрона, и в этом паре фигуры кондукторов и носильщиков появлялись и исчезали, как персонажи плохо поставленного спектакля. Тяжелый лязг сцепок, шипение, гудок откуда-то из темноты за семафорами. Грубая, честная, механическая мощь, которую нынешний век еще не научился прятать за пластиком и шумоизоляцией.
На перроне было немноголюдно. Ночной поезд — транспорт для тех, кому нужно быть утром в другом городе и у кого есть деньги, чтобы спать при этом горизонтально. Несколько мужчин в темных пальто и шляпах, каждый со своим портфелем или чемоданом, каждый со своим выражением деловитой сосредоточенности на лице. Пара военных. Женщина в дорогом пальто с меховым воротником, которую провожал пожилой господин в цилиндре.
Я нашел свой вагон. «Толедо» стоял пятым от паровоза, темно-зеленый, с золотой надписью Pullman на борту и названием вагона ниже, курсивом. Каждый пульмановский вагон носил собственное имя, как корабль: «Толедо», «Олбани», «Саратога». Целый флот на колесах, если вдуматься. Проводник вагона «Толедо» ждал у ступенек. Немолодой негр в белоснежной форменной куртке с латунными пуговицами и белых перчатках. Он принял мой билет, изучил его с достоинством английского дворецкого и кивнул.
— Добрый вечер, сэр. Место четвертое, нижняя полка. Белье постелено. Желаете что-нибудь? Вагон-ресторан работает до полуночи. — Спасибо. Позже, может быть. — Меня зовут Джордж, сэр. Кнопка звонка над изголовьем, если что-нибудь понадобится.
Он взял мой чемодан одним отработанным движением, как будто это был элемент ритуала, повторенного тысячи раз. И пошел вперед по узкому коридору вагона, а я за ним. Джордж. Многих пульмановских проводников звали Джордж, по имени основателя компании Джорджа Пульмана. Не потому, что родители так назвали, а потому, что белые пассажиры не утруждали себя запоминанием настоящих имен. Удобно. Этот конкретный Джордж, может быть, и в самом деле был Джорджем, а может, и нет. Какая разница по большому счету.
Купе оказалось маленьким, но сделанным с тем тщанием, которое в мое время называлось бы «премиум-класс», а в здешнее просто не имело названия, потому что ничего другого в первом классе и не предполагалось. Койка, застеленная хрустящим белым бельем с монограммой Pullman Company. Лампа с зеленым абажуром. Зеркало, крючки для одежды, откидной столик с полированной поверхностью. И раковина с проточной водой, горячей и холодной, что по нынешним временам было инженерным чудом, хотя через сто лет это будет казаться таким же естественным, как тот же кондиционер. Который из нынешнего 1919 года казался ненаучной фантастикой.
Купе-салон или Drawing room оказался отдельной секцией с настоящей дверью и замком. Маленькая комната на колесах. Вообще Баркер оказался еще тем жмотом, и изначально мы с Коксом должны были путешествовать в куда менее комфортных условиях. Сидячее место за восемь долларов. Но я доплатил и вместо демократии на колесах еду вот так, как самый настоящий буржуй из бессмертных стихов о советском паспорте — правда, он у меня не молоткасто-серпастый, но это детали.
Я повесил пиджак, ослабил галстук, сел на койку. Кобуру не снял. Кольт под мышкой давно стал частью тела, и снимать его на ночь было все равно что отстегивать руку. Дал Джорджу доллар чаевых — щедро, примерно вдвое больше обычного. Он принял купюру с едва заметным кивком, без подобострастия. Профессионал, нечего сказать.
Поезд тронулся в десять, минута в минуту. Мягко, почти незаметно, как будто это не мы поехали, а вокзал начал медленно отъезжать. За окном поплыли огни перрона, потом стрелки, семафоры, темные силуэты пакгаузов. Потом все это кончилось, и за стеклом осталась только темнота, в которой изредка мелькали далекие огоньки — фермы, полустанки, переезды. Стук колес вошел в ровный ритм, и вагон начал покачиваться: плавно, мерно, как колыбель. Хорошие рессоры, хорошие рельсы. Американские железные дороги в девятнадцатом году были лучшими в мире, и это не фигура речи, а факт: три сотни тысяч миль рельсов, больше, чем во всей Европе вместе взятой. Даже удивительно, в какое жалкое зрелище превратится все это великолепие через каких-то сто лет.
В какой-то степени судьба американских железных дорог похожа на судьбу Детройта. Символ прогресса и процветания превратился в насмешку над самим словом «прогресс». А вообще забавно. В моей прошлой жизни поезда ассоциировались с плацкартом до Сочи, запахом вареных яиц и храпящим мужиком на верхней полке, который к полуночи непременно свесит одну ногу в проход. А здесь поезд — это статус. Крахмальные простыни, кофе в постель и чернокожий проводник в белых перчатках. Пройдет полвека, и авиация убьет этот мир. Но пока