Волкодав 2 - Аристарх Риддер
Он отпил из фляжки большим глотком, вытер рот тыльной стороной ладони.
— И знаешь, кто этот поляк был до того, как пришёл ко мне? Он работал на Форда. На Генри мать его Форда! Он пришёл к нам, а потом вы находите динамит и книжечку где три десятка моих рабочих записаны аккуратным ровным почерком. НАверняка же почерк у этого Ковальского, сраного польского эмигранта, был хороший? Да? Всё на месте, всё по полочкам разложено для тупоголовых баранов из тупоголовго Бюро! Удобно, правда? Очень удобно.
Он наклонился ближе, голос понизился, но злость никуда не делась.
— А офицер ваш, который прострелил плечо старику Войцеховскому? Откуда он? Из Дирборна. Из самой пасти Форда. Такое вот совпадение, Фуллер. Я еду в Вашингтон. К Палмеру. Лично. И я ему всё это выложу. А если он не захочет слушать — пойду в газеты. У меня есть люди в Detroit Free Press и в Washington Post. Они с удовольствием напечатают, как федеральное правительство помогает Генри Форду душить конкурентов.
Он замолчал, тяжело дыша. Фляжка в его руке дрожала.
— Я не злюсь на тебя, парень. Ты молодой, на войне был, крест получил — я знаю. Ты просто инструмент. Но те, кто тебя послал… и те, кто послал тех, кто тебя послал… вот с ними я разберусь. Передай, кому хочешь: Джон Додж не спустит это дело. Джон Додж приехал — и Джон Додж так просто не уедет.
Он встал. Тяжело, как будто вагон качнулся сильнее обычного. Повернулся и пошёл к своему столику. Официант Джордж подскочил к нему, но Додж только махнул рукой.
Я остался сидеть. Стейк уже остыл, но я всё равно доел его медленно, запивая кофе. Додж в своём пьяном крике дал мне достаточно. Не новую информацию, но порядок в голове. Этот человек уверен, что вся операция подстава Форда. И факты из дела действительно не противоречат этой версии. Тридцать два человека именно лучшие мастера Dodge Main, без которых завод встаёт. Ковальский пришёл с Ford, внедрился, составил реестр ключевых специалистов, заложил динамит и исчез. Грэнтэм из Дирборна. Форду хватит низости устроить такую провокацию после суда, после публичного унижения, после того, как Доджи унесли в клюве целое состояние.
Я не люблю Форда. Не люблю поляков, особенно тех, кто желает моей смерти. Но превращать рейды Палмера в инструмент разборок между двумя автомобильными магнатами это уже слишком. И если меня используют в тёмную я это выясню.
А миляга Додж со своим потоком брани… за эти слова он мне ещё ответит. Когда я со всем разберусь.
Глава 3
Завтракал я в кафе на Пенсильвания-авеню, в квартале от Юнион-стейшн, потому что гостиницу решил не брать: смысла не было, если всё пойдёт по плану и вечерним поездом я уеду обратно. Чемодан сдал в камеру хранения на вокзале за пятнадцать центов, портфель оставил при себе и поставил на соседний стул.
Кафе называлось «У Гарри» или «Гарри и сыновья», я не обратил внимания, потому что вывеска была залеплена плакатом какой-то ветеранской организации: орёл, флаг, надпись «Америка для американцев» и призыв прийти на митинг у Лафайет-сквер сегодня в десять утра. Плакат был свежий, наклеен криво, один угол уже отходил. Я посмотрел на часы: половина девятого, встреча с Гувером через два часа. Времени хватало.
Внутри было тесновато, накурено, и пахло тем универсальным запахом дешёвого общепита, который не меняется ни с эпохой, ни с континентом: горелый жир, кофе и мокрая тряпка, которой протирают столы. За тремя столиками из пяти сидели мужчины в одинаковых серых костюмах, каждый с газетой, каждый с чашкой кофе, и ели молча, сосредоточенно, как едят люди, у которых через двадцать минут начинается рабочий день.
Яичница стоила тридцать пять центов, кофе десять, тост с маслом пять. Пятьдесят центов за завтрак, и это было дороже, чем в Детройте. Яичница, впрочем, была приличная — два яйца, пожаренные на сале до коричневатых краёв, с полоской бекона и горкой жареного картофеля, от которого шёл пар и на который хотелось посмотреть с большим уважением, чем на всю вашингтонскую архитектуру. Кофе, к сожалению, был жидкий и горчил, как будто его варили из одного и того же зерна третий раз подряд. Впрочем, Вашингтон вообще оказался дороже города моторов во всём, что касалось повседневных расходов: такси от вокзала, которое я прикинул в уме, обошлось бы в полтора доллара, чистка ботинок стоила двадцать центов вместо десяти, а газета на лотке у входа продавалась за три цента вместо двух. Город, в котором даже воздух стоит дороже, потому что им дышат люди при должностях.
Я пил кофе и смотрел в окно. Небо было низкое, серое, максимально неприятное, под стать этому городу, который мне сразу не понравился.
Вашингтон был не похож на Детройт так, как не похожа канцелярия на фабрику. В Детройте утром пахло машинным маслом, углём и речной сыростью с Руж-ривер, и по улицам шли люди в рабочих куртках и кепках, с жестяными коробками для ланча. Здесь утром пахло лошадиным навозом и типографской краской, и по тротуарам шли мужчины в серых костюмах и котелках, каждый при портфеле, каждый при зонте на случай октябрьской погоды, и все они двигались быстрой, целеустремлённой походкой людей, которые точно знают, зачем проснулись: чиновники, помощники чиновников, секретари помощников. Город бумаги, честолюбия и карьерных расчётов, город, который ничего не производит, кроме законов и неприятностей.
Вроде бы и нельзя обойтись без таких вот городов. Бюрократия как ни крути нужна, убери её, и всё развалится. Но всё равно всё это крапивное семя меня всегда раздражало. И какая ирония, что теперь я по сути один из них. Агент Бюро — это тот же чиновник, бумажный человек, если разобраться. То, что у меня под мышкой кобура с