Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Ревность — слепая, тупая, ни на чём не основанная — залила мне мозг за одну секунду.

— Значит, ты меня уже... — Я споткнулся на полуслове и всё-таки договорил: — У тебя кто-то есть?

В её глазах мелькнуло такое, от чего мне следовало бы упасть на колени прямо там, на этом линолеуме, и держать её руки в своих, пока не отпустит.

Мелькнуло — и закрылось.

— Это не твоё дело, Игорь, — сказала она тихо и очень ясно. — Моя личная жизнь тебя больше не касается. Ты сам всё решил, когда уехал и бросил меня. А теперь уходи. Пожалуйста.

— Извини, что помешал вашей идиллии.

Я вылетел в коридор и сорвал с вешалки куртку.

Из комнаты сразу вышли Пётр Васильевич и Елена Сергеевна. Полковник посмотрел на моё лицо, потом на Марину — она стояла в дверях кухни белая, как извёстка на том прямоугольнике стены, — и всё понял без слов.

— Эх, дурачьё, — тихо сказал он. — Какое же вы ещё неразумное дурачьё.

— Поехали, Пётр Васильевич. — Голос у меня был чужой и потухший. — Нас тут не ждали. У людей всё отлично и без нас.

Мама Марины стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на меня с тихой, печальной укоризной. Она понимала происходящее куда лучше нас обоих.

Я застегнул молнию задеревеневшими пальцами, дёрнул ручку двери и выскочил на площадку, не попрощавшись. Полковник вышел следом и аккуратно притворил за собой дверь.

Вниз я шёл через две ступени, стиснув кулаки так, что ногти врезались в ладони. В голове колотилась одна-единственная мысль, злая и короткая: всё. Конец. Забуду. Вычеркну. Сожгу.

Но когда мы вышли из подъезда и сырой хабаровский ветер швырнул в лицо мокрым снегом, я поднял голову.

В светящемся окне третьего этажа стоял знакомый силуэт. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела нам вслед.

Стояла долго. Пока «Волга» не завернула за угол.

А я так и не остановился.

Я открыл глаза. Оказывается, мы уже приехали. Полковники успели выйти из машины. Я раскрыл свой блокнот, и из него снова выпала фотография Марины.

— Какой же я был идиотом... — тихо шепнул я, глядя на фото.

Каким же спесивым, слепым и самовлюблённым идиотом я был в тот вечер! Накрутил себя, испугался ревности, сбежал, громко хлопнув дверью. И только потом, спустя недели, до меня дошло: она ведь ждала, что я не уйду. Она ждала, что я сгребу её в охапку, плевать на все её холодные речи, прижму к себе и не выпущу, пока она не заплачет у меня на груди и не простит эту проклятую разлуку.

Но я сбежал. Сбежал делать деньги, строить бизнес, играть на бирже.

Когда мы приехали в нашу контору, выяснилось, что к началу не готово ровным счётом ничего.

Помещение сняли у местного турка с немецким паспортом. Парень явно работал на Москву и числился где-то в чьих-то списках агентом, но восточная безалаберность, судя по всему, оказалась сильнее любой присяги. Второй телефонный аппарат так и не соизволили подключить к линии. В телефаксе и принтере не было бумаги. Ни листа. Наш немецкий «коллега» просто забил.

Делать нечего. Засучив рукава, мы принялись наводить порядок сами. Серёгу я отправил на поиски бумаги для факса, а сам полез под стол разбираться с проводами. Пыль, паутина, чей-то окаменевший огрызок бутерброда в дальнем углу. Минут через десять линия ожила и загудела мне в ухо ровным звуком.

Я передал трубку Аркадию, сунул ему листок со списком контактов — банк, посредники, наш брокер в Нью-Йорке — и отдельно велел ещё раз проверить параллельный аппарат. Связь в такой день — это важно

К двенадцати наш командный пункт был готов.

— Ну что там Нью-Йорк? — спросил я, вытирая руки о тряпку.

— Да вроде нормально, — пожал плечами Аркадий. — Переговорил. Брокер спокойный как танк. К твоим вчерашним предупреждениям отнесся со снисходительной улыбочкой. Смеётся в трубку, говорит — рынок под контролем.

Я усмехнулся и качнул головой. Ну-ну.

Тут нация тоже обязывает. Американцы свято верили в непогрешимость своих передовых технологий: в компьютеры, в алгоритмы, в умные машины, которые считают быстрее человека и не поддаются панике. Верили, что железо их спасёт. И ещё не знали, что именно сегодня, именно из-за этих хвалёных автоматических систем торговли они получат такой поджопник, от которого Уолл-стрит будет отходить годами. Машины ведь не паникуют, да. Они просто исполняют. Все и сразу, в одну сторону, не задавая вопросов.

Вернулся Серёга — с бумагой для факса, пакетом ещё тёплых булочек с сосисками и двумя стаканчиками паршивого жжёного кофе.

— Серёга, разведай, где тут туалет, — сказал я, забирая свой стакан.

Он не понял. Хлопнул глазами, перевёл недоуменный взгляд на Петра Васильевича, потом снова на меня.

Я развёл руками:

— Что? Простите за подробности, но отсюда на улицу не сбегаешь. А в разгар торгов метаться по этажам — не вариант. На поле боя надо знать всё. Включая расположение удобств.

Пётр Васильевич сочувственно хмыкнул и кивнул Серёге. Тот молча вышел в коридор.

Я, конечно, понимал, что перегибаю и накручиваю себя перед стартом. Но представлять, как в решающие минуты я, наглотавшись этого пойла, бегаю по коридорам этого многоэтажного офиса в поисках нужной двери и пропускаю обвал, — не хотелось совсем. В нашей игре секунды стоили денег. Больших.

Аркадий включил стоящий в углу телевизор и нашёл английский канал. Там уже было горячо: по экрану ползла бегущая строка, красная линия графика уходила вниз, срываясь, как нога с обледенелой ступеньки. Диктор тарахтел со скоростью пулемёта, и я с трудом разбирал его частую живую речь. Права была Катя, моля учительница английского: книжный британский и настоящий американский — два разных языка, и второму в школе не учат.

Я взял кофе и отсел подальше от Аркадия — тот уже раскурил толстую сигару. Что за понты, курить сигары с утра.

Откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза и приготовился ждать.

До открытия оставалось три с половиной часа. Ждать