Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Февраль 1987 года. Хабаровск.

Вернувшись в гостиницу после разговора с Мариной, я рухнул на кровать прямо в верхней одежде, как есть, в ботинках, и уставился в потолок. По потолку шла трещина — от люстры к углу, длинная, кривая. Я смотрел на неё, наверное, полчаса. Ни одной мысли в голове. Просто вакуум.

Потом дверь без стука открылась, и вошёл Пётр Васильевич.

— Так, герой. Хватит страдать. — Голос был строгий, но не злой. — Тебе не семнадцать лет, чтобы сопли на кулак наматывать. Сам всё испортил — сам и выгребай. Вылет послезавтра. Съезди к родителям, навести. А не хочешь — вон коньяк на столе, расслабляйся. Только ей больше не звони. Понял?

— Понял, — сказал я спокойно.

Коньяк я не тронул. Через час оделся и вышел на улицу.

Хабаровск ударил в лицо тем самым дальневосточным морозом, от которого сразу перехватывает дыхание и слипаются ресницы. С Амура тянул ветер — прямой, ровный, без порывов, будто кто-то давно и надолго включил его и забыл выключить. Город стоял выцветший и словно вымерший: снег, свёрнутый вдоль дорог грязными брустверами, тротуары, промёрзшие до звона, белёсая дымка над улицами. Прохожие шли быстро, уткнув лица в воротники, не глядя ни на кого. Правильно шли. Смотреть тут было не на что.

Я поймал старенькую «Волгу» с прокуренным салоном и заиндевевшими изнутри стёклами и поехал к родителям.

Дома меня, конечно, тут же облепили. Мать ахнула и всплеснула руками. Отец крепко, до хруста, стиснул руку и долго не отпускал. Бабушка мгновенно бросилась к чайнику и полезла в закрома за лучшим вареньем — тем самым, которое обычно берегут для гостей и не открывают месяцами. Младший осторожно, издалека, начал выяснять, надолго ли я.

Я его понимал. Мою кровать из его комнаты убрали ещё осенью. Теперь там стоял письменный стол и висела вырезанная из журнала карта звёздного неба. Комната была его. Целиком, законно, без всяких «а вот тут раньше брат спал».

Я потрепал его по волосам и сказал: не бойся, ненадолго. Завтра улетаю.

Он выдохнул с таким явным облегчением, что я чуть не рассмеялся.

Дом пах пирогами, натопленной печкой и чистым бельём. Поначалу даже отпустило. Я сидел, пил чай из своей старой чашки со сколом на ручке, слушал бытовые новости: у кого что с работой, кто женился. Оттаял. Руки перестали быть чужими.

Хватило меня ровно на два часа.

Потом внутри опять поднялся тот же ком. Потому что говорить-то было не о чем. Про Москву нельзя. Про то, чем я на самом деле занимаюсь, — тем более. Про Марину — можно, но тогда придётся расказать всё, И получилось, что за столом сидит вроде их сын, а рассказать им о себе он не может ни слова. Ни одного.

Я отвечал невпопад, кивал, глядел в чашку. Мать это, конечно, увидела сразу — матери такое видят раньше, чем ты сам. Но спрашивать не стала, только пододвинула ко мне блюдце с пирогом.

Чтобы не сорваться при них, я поднялся и сказал, что пройдусь перед сном.

Ноги сами повели меня знакомым маршрутом. И привели к ресторану «Южный».

Заведение было злачное и с репутацией: еда дрянная, музыка мутная и оглушительная, драки по расписанию. За стойкой сидела администраторша — хмурая женщина с усталым лицом человека, который видел здесь всё и уже ничему не удивится.

Я подошёл, вынул из кармана мятую трёшку и получил себе столик в самом углу. Паспорт у меня даже не потребовали — с моей злой рожей и взглядом исподлобья, и это при том, что горбачёвская кампания стояла на самом пике и водку в общепите отпускали, как патроны в военное время. Женщина молча приняла заказ: салат «Мимоза», эскалоп, водка.

На сцене трое хорошо поддатых лабухов затянули «Lady in Red». Затянули так фальшиво, так безнадёжно мимо всех нот, что я скривился. Хотя, по правде, песня к моему вечеру подходила идеально.

Водка провалилась внутрь и не сделала ничего. Совсем. Ни тепла, ни тумана в голове, ни того милосердного отупения, за которым обычно и приходят в такие места. Семнадцатилетнее тело, семидесятилетняя голова — и полное отсутствие эффекта. Я заказал еще.

Эскалоп всё не несли.

Я сидел, смотрел на танцующих людей и завидовал им — тупо, спокойно, без злобы. Вот они, живые,счастливые от одного факта пятничного вечера. Кто-то через полчаса поедет домой, кто-то подерётся, кого-то будут ждать. Их всех кто-то где-то ждал. Простая штука, а стоит дорого.

— Скучаешь?

Я поднял голову. У столика стояла девица.

Сперва я грешным делом подумал, что это местная путана. Но тут же сам себя осадил: да брось, какие путаны, восемьдесят седьмой год, ресторан «Южный». Откуда.

Присмотрелся — и обомлел. Лера. Ослепительная блондинка, которая перевелась к нам в класс в десятом. Судя по всему, девчонка сильно торопилась жить: макияж не убийственный, но для её возраста откровенно лишний.

— Привет, — я кивнул на стул. — Садись.

— Ой, а я в туалет иду... Ты — ты? — Она всплеснула руками совершенно по-детски, и на секунду сквозь всю эту косметику проглянула та самая десятиклассница. — А Ленка, между прочим, тоже здесь!

— Что празднуете?

— Ну ты даёшь! У Ленки же день рождения! — Она хитро сощурилась. — Она, кстати, со своим разошлась. Хочешь, позову?

Я покрутил головой.

— Не.

Меньше всего мне сейчас хотелось лезть в собственное прошлое. Хотя, если совсем честно, поговорить с Ленкой поговорить тянуло — всё-таки первая любовь. Впрочем, какая там любовь. Детская привязанность, десятый класс, портфель до дома. Смешно.

Смешно, а всё равно тянуло. Потому что человеку в такой вечер тянет к любому, кто помнит его хорошим.

Лера ещё что-то щебетала про Ленку, про какого-то Вадика, про то, что все разъехались. Я кивал и смотрел мимо неё — на замёрзшее окно, за которым лежал белый, звонкий от мороза город. Где-то там, недалеко отсюда, в квартире на улице Ленина, стояла у стекла девушка, которую я только что потерял по собственной дурости.

А передо мной остывал эскалоп, который наконец принесли.

Всё-таки американцам присущи две странные, абсолютно взаимоисключающие черты. С одной стороны, они способны паниковать до жидкого стула от малейшего чиха. Если уж они пугаются, то с размахом, доводя страх до абсурда.