Крот Курской дуги - Денис Громов

— Совсем нету?

— Двое есть. Один в санбате лежит, ему кисть оторвало, а второй в писарях сидит, ему ногу перебило, он теперь не ходок. — Гриша перехватил ящик. — Ты, Петь, ящик-то к себе прижми, не на вытянутых держи. На вытянутых руки быстро отваливаются, я в первую ночь так нёс, потом три дня ложку не держал.

Я прижал.

Ящик сразу стало легче нести, и я подумал, что за три недели чужой жизни этому меня уже учили и что Петька Ковалёв, вероятно, это знал.

Я перехватил ящик поудобнее, подтянул его выше, к самой груди, и пошёл след в след.

* * *

Ночь была хорошая.

Тёплая, тихая, с росой, которая уже начала садиться и холодила щиколотки над ботинками. Над полем стоял тот густой июньский дух, от которого дома, в мирной жизни, тянет сесть на крыльцо, закурить и никуда больше не идти до самого утра.

Пахло донником — сладко, тяжело, как разогретым мёдом. Пахло полынью, растёртой чьим-то сапогом. Пахло скошенной где-то травой, и от этого запаха всё вокруг становилось до оторопи мирным.

Далеко справа неровно и лениво постукивало.

— Ложи-ись!

Все повалились. Я тоже, придержав ящик, чтоб не грохнуть его о землю.

Слева, над немецкой стороной, поползла вверх ракета.

Она поднялась высоко, качнулась, будто раздумывая, и повисла на парашютике, медленно снижаясь и потрескивая. Белый, ровный, мертвенный свет пополз по земле, вытягивая из травы длинные шевелящиеся тени, и всё вокруг стало плоским, как переводная картинка в книжке.

Я лежал щекой в траве и смотрел вбок, вдоль грунта.

И увидел.

Метрах в пятнадцати от нас, в примятой траве, тянулись ровными парами бугорки. Свежая земля, чуть темнее старой, уже подсохшая сверху корочкой. Ряд, второй, третий — уходили в темноту в шахматном порядке, аккуратно и правильно, как грядки под лук.

То самое поле, что ставили третьего дня.

А мы шли к нему в тридцати шагах и вели за собой цепочку из девяти человек с ящиками на плечах.

Ракета догорела, ткнулась в землю и погасла.

Стало черно так, что заломило в глазах и поплыли зелёные пятна.

— Не гляди на неё, — шепнул Гриша, приподнявшись. — Ты в другую сторону гляди, покамест она горит. А то потом полчаса слепой ходишь и в ямы падаешь.

— А ты откуда знаешь?

— Дык мне Данилюк объяснил. Он говорит: гляди себе под локоть и жди. — Он поднялся на четвереньки. — Он много чего знает, Данилюк. Он тебе и про ракету, и про то, как по звуку понять, куда прилетит. Только он неохотно рассказывает, его просить надо.

— Пошли, пошли, не разлёживайся! Не на печи!

Мы поднялись и пошли.

Работать начали сразу за кустами.

Сержант Гурьев — я его в ту ночь толком и не разглядел, а слышал лишь только голос, простуженный и злой, — размотал шнур. Обычный пеньковый шнур с узелками через каждый метр, серый, разлохмаченный, с привязанной на конце деревянной чуркой.

— Так, слушать сюда, — распоряжался он, приседая и растягивая шнур на два колышка. — Первый ряд — от чурки. Шаг полтора, как всегда, я мерить не пойду, я вам верю. Второй ряд через восемь, третий и четвёртый — так же. Кто напортачит — сам ночью и пойдёт исправлять, я никого посылать не стану.

— Иваныч, а сколько нам?

— Четыреста на отделение.

— Дык это ж…

— Это ж четыреста, — отрезал Гурьев. — И не ной, Федя. Я в мае одну ночь пятьсот двадцать делал, и не помер, как видишь.

Отделение растянулось вдоль шнура цепочкой.

Дальше пошло то, что здесь называлось работой.

Я стоял в тридцати метрах позади, у штабеля, и подавал.

А заодно смотрел.

Смотреть в темноте оказалось занятием отдельным и по-своему занимательным. Глаз обвыкся минут за двадцать, и мир проявился заново — не цветом, а движением: где шевельнулось, там человек, где не шевелится, там куст или ящик.

Далеко впереди, за нейтралкой, лежала немецкая сторона.

Оттуда изредка постреливали — короткими, по три-четыре патрона. Трассеры уходили высоко, в белый свет как в копейку, без цели. Дежурный пулемётчик отбывал свою вахту и, судя по всему, тоже хотел спать.

Ещё оттуда время от времени доносился звук — далёкий, невнятный, вроде как что-то тащат по деревянному настилу. И один раз, совершенно отчётливо, застучал движок, поработал минуты две и заглох.

— Ерофей Ильич, — окликнул кто-то из темноты. — Слышь, у них движок работал.

— Слышал.

— Это чего у них?

— А это у них, Федя, либо помпа, либо пилорама, — не поворачиваясь, отозвался старшина. — Ежели помпа, стало быть, блиндажи копают глубокие и воду откачивают. Ежели пилорама, стало быть, накат в три слоя кладут.

— И чего это значит?

— А значит это, что они тут не в гости приехали.

Первые минут пять я честно думал, что чего-то не понимаю по неопытности. Что есть какой-то порядок, которого мне просто не видно отсюда, из темноты, за спинами. Что сейчас, вот-вот, проявится система — я просто ещё не разобрался, я тут первый день.

Потом перестал так думать.

Работали они быстро. Очень быстро.

Человек шёл вдоль шнура, приседал, тремя движениями ножа выбирал лунку, ставил, засыпал, приминал ладонью и двигался дальше. На каждую уходило меньше минуты. Иногда — секунд сорок.

И это, если по-честному, было настоящее мастерство. Я бы так не смог. Я бы вообще так не смог — ни тогда, ни через два месяца, ни через год.

Только между собой они при этом разговаривали.

— Сколько у тебя?

— Восемнадцать.

— Мало-о. У меня двадцать две.

— Дык у тебя земля мягкая, а у меня каменная. Я тут копнул — а там плита какая-то. Не то фундамент, не то чёрт-те что. Тут, видать, до войны сарай стоял.

— Ты копай, а не рассуждай. Рассуждать он будет. Гурьев придёт — он тебе порассуждает, он тебе такую лекцию прочтёт, что ты плиту эту зубами выгрызешь.

— Да пущай приходит, я ему плиту покажу.

— Тише вы, оглашенные! — зашипел кто-то третий, ближе к нам. — Немца привлечёте! Он и так с вечера постреливает, ему только повод дай — он вам тут такое устроит, что вы про плиту забудете! Вы чего разорались-то, как на базаре?

— Дык не орём мы.

— Не орёт он. Тебя за версту слыхать, Федя. Ты когда шепчешь, у тебя громче выходит, чем когда говоришь.

Никто ничего не записывал.

Ни одного человека с планшетом. Ни одной вешки по краю.