Крот Курской дуги - Денис Громов

А шнур смотают и унесут.

К штабелю подошёл ещё один — за ящиками, — и, пока укладывал верёвочные ручки на плечо, привалился к штабелю передохнуть.

Немолодой, лет тридцати пяти, с обвисшими книзу щеками и мокрым от пота лбом.

— Данилюк, — представился он сам, разглядев меня в темноте. — Ты, что ль, Ковалёв? Который нынче контузился?

— Я.

— Ну, живи, — он перевёл дух. — Слышь, а верно говорят, что ты ничего не помнишь?

— Кусками.

— Эх, — вздохнул Данилюк с искренней завистью и сел на ящик. — Мне бы так. Я бы, ей-богу, полжизни отдал, чтоб кусками. У меня, знаешь, память как у бабы: всё держит и ничего не выпускает. Я до сих помню, какой у нас в сороковом году урожай был, и кто у нас на свадьбе чего сказал, и кто мне восемь рублей должен и не вернул.

Он полез за кисетом, вспомнил, что нельзя, и сунул обратно.

— И плохое всё помню, — прибавил он тише. — Вот это хуже всего. Я, Ковалёв, лица помню. Всех, кто с сорок первого через меня прошёл. Я их иногда ночью перебираю, как бабка чётки, и не могу остановиться, покамест не дойду до последнего.

— И сколько их?

— А я тебе не скажу. — Он поднялся и подхватил ящики. — Я это число никому не говорю, даже старшине. Я, ежели его вслух назову, вовсе спать перестану.

Он сделал два шага и обернулся:

— Ты, слышь, у Витюхи много не спрашивай. Он мужик-то неплохой, только у него брат в сорок первом под Минском остался, и он с тех сам не свой. Его лучше пережидать, как дождик.

Я поставил ящик и подошёл к Панкратову.

Он сидел на корточках чуть в стороне, у самого кустарника, привалившись плечом к тонкому стволу, и просто слушал ночь. Он вообще, я потом заметил, всегда так сидел — немного отдельно от всех, лицом в сторону противника, как старая сторожевая собака, которая уже не бегает, но слышит лучше молодых.

— Товарищ старшина.

— М-м?

— А кто карточку ведёт?

Он повернул голову. В темноте я видел только тёмный силуэт и мокрый блеск глаз.

— Чего-о?

— Карточку минного поля. Формуляр. Кто-то же должен привязку писать — где начало, где ряды, сколько чего, какой шаг, где обходили.

Панкратов помолчал, и молчал он неприятно долго.

— Взводный пишет, — обронил он наконец. — Утром.

— Утром?

— Ну а когда ж ему. Придём, он чаю попьёт, отдышится — и напишет. У него планшет есть, у него всё как положено.

— По памяти?

— По своей, — отозвался старшина. — По чужой не напишешь.

Я присел рядом с ним на корточки.

Помолчал секунд десять, подбирая слова, и всё равно не подобрал ни одного подходящего.

— Товарищ старшина. А ежели его завтра убьёт?

Панкратов повернулся ко мне всем корпусом.

Медленно, тяжело, как поворачиваются пожилые люди, у которых уже болит поясница и которым каждое движение стоит отдельного решения.

— Ты вот что, — проговорил он очень спокойно. — Ты ящики носи.

— Я ношу.

— Носи и молчи.

— Товарищ старшина, я ж не спорить…

— Ковалёв.

Голос у него не поднялся ни на полтона. Он даже стал тише.

— Через две недели, — заговорил Панкратов, — а может, и раньше, по этому полю пойдут наши танки. И проходы в нём делать будем мы. Вот этими самыми руками, в темноте, вслепую. Я это, парень, знаю не хуже твоего. Я ещё в мае, когда мы первое поле ставили, взводному про это и сказал.

— И что он?

— А то. — Старшина отвернулся и стал глядеть в темноту. — А то, что комбату надо две тыщи за ночь. И не абы каких, а по плану, с отчётом, чтоб к восьми утра сводка ушла. И у комбата над головой тоже кто-то сидит и в ухо ему дышит, и тому в ухо тоже дышат, и так до самой Москвы.

Он поскрёб щетину.

— Хочешь — сходи объясни ему про формуляр. Он тебе в ответ объяснит, куда идти и с какой скоростью. Слова подберёт такие, что ты их запомнишь и детям расскажешь.

Он снова стал слушать ночь.

— Носи, — обронил он через минуту. — Витюха идёт.

Я взял ящик и пошёл.

Хлыстов перехватил меня на полдороге. Встал поперёк, уперев руки в бока, и стал разглядывать с явным удовольствием.

— Ты чего это к старшине бегаешь? Жалуешься?

— Спрашиваю.

— Спра-ашивает он, — протянул Витюха с наслаждением, растягивая слова. — Ишь ты. Спрашивальщик у нас выискался. А ты, Ковалёв, тут сколько? Три недели? Три недели, стало быть. Ты покамест никто и звать тебя никак, ноль без палочки. У нас тут люди по году ходят и то не спрашивают, а он спрашивает.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, я по глазам вижу, — он придвинулся, и от него шибануло махоркой и луком. — А будешь дальше умный такой — я тебя на щуп поставлю. Впереди пойдёшь, первым номером. Хочешь на щуп, а?

— Хочу.

Витюха аж поперхнулся.

— Чего-о?

— На щуп хочу, — повторил я и перехватил ящик. — Только не сегодня. Сегодня не могу.

— Это чего ж так?

— Матчасти не знаю.

Он постоял, покрутил головой, пошевелил губами, подбирая, что бы такое ответить.

Ничего не подобралось.

— Порченый, — выговорил он наконец и пошёл прочь, бормоча себе под нос про контуженных, которых надо в тыл списывать, а не во взвод пихать, и про то, что он это старшине непременно доложит, вот только руки дойдут.

Гриша, работавший ближе всех к штабелю, тихонько фыркнул в темноте.

— Ты чего с ним так-то? — зашептал он, подобравшись ближе. — Он же тебя теперь сгноит. Он злопамятный до жути, он Мохову за одно слово месяц житья не давал: и в наряд, и на кухню, и ящики самые тяжёлые.

— Не сгноит.

— Сгноит, Петь! Ты его не знаешь, а я знаю.

— Гриш.

— А?

— Ты сколько нынче поставил?

Он даже приосанился.

— Двадцать две. Я быстро.

— А где они?

Гриша замолчал.

Молчал долго — я слышал в темноте, как он сопит и переминается с ноги на ногу.

— Ну… — выдавил он наконец. — Тут они. Вон там где-то, правее. Я от чурки шёл, потом вдоль шнура.

— Покажи.

— Дык темно же!

— А утром покажешь?

— Утром покажу, — подумал он. — Утром, поди, покажу. Ежели шнур не снимут.

— А шнур снимут.

Гриша долго не отвечал.

— Снимут, — согласился он тихо.

И тут слева рвануло.

Не громко. Совсем не громко — на удивление тупо и коротко, будто кто-то с размаху хлопнул пыльным одеялом о забор.

Но у меня внутри