Крот Курской дуги - Денис Громов

Секунда полной тишины.

А потом закричали.

Кричал человек, и кричал он так, как кричат в первые тридцать секунд, — на одной высокой ноте, без слов, без пауз, потому что слова приходят позже, а сейчас у него внутри просто открылся клапан и выходит воздух.

— Кто это?! — заорал Гурьев откуда-то из темноты. — Кто?! Считаться по номерам! Быстро!

— Первый!

— Второй!

— Не наши это, не наши! Соседи!

— Второй взвод это, ихние! Они правее работали!

— Санитара! Санита-ара сюда!

Люди побежали. Затопали, зашуршали, кто-то уронил лопату и выругался, кто-то крикнул «стой, куда!».

Я тоже рванул — на голос, вдоль кустов — и успел сделать шагов пять.

Потом меня взяли за шиворот и швырнуло назад с такой силой, что я сел на землю и прикусил язык.

Надо мной стоял Панкратов.

— Куда, — обронил он.

Без вопросительного знака.

— Там раненый! Там…

— Знаю.

— Так дойти же надо! Он же кричит!

— Куда дойти?

Он присел передо мной на корточки и взял меня за плечи. Пальцы у него оказались железные, как клещи, — я потом два дня ходил с синяками.

— Ты слушай меня, — заговорил он тихо, раздельно, чуть встряхивая на каждом слове. — Слушай и не рыпайся, а то я тебя свяжу, и мне за это ничего не будет. Он на поле. На нашем. На том самом, которое второй взвод третьего дня ставил и которое никто не мерил, не писал и на бумагу не клал.

Я перестал дышать.

— Понял теперь? — спросил старшина. — Понял или ещё раз объяснить?

— Понял.

— Нету туда дороги. Ни мне, ни тебе, ни санитару, ни господу богу. Покамест рассветёт да покамест щупом провешат — час пройдёт. А то и два.

Он отпустил меня и выпрямился, покряхтев.

Человек на поле кричал.

Он кричал уже иначе — с перерывами, набирая воздух между приступами, и в этих промежутках было слышно, как совсем рядом, в трёх метрах от нас, в мокрой от росы траве трещит ночной кузнечик, которому решительно всё равно.

Кто-то из соседей орал через поле:

— Мишка! Мишка, слышишь?! Лежи, не двигайся! Мы идём, мы уже идём!

— Не ори, — глухо посоветовали ему из темноты. — Не ори, дурак. Ты ему хуже делаешь. Он тебя услышит и вставать начнёт.

— Дык что ж мне, молчать?!

— Молчать. И не обещай ему, чего не можешь.

Через кусты, ломая их и не разбирая дороги, к нам пробрался человек.

Сержант — я разглядел лычки, когда он присел рядом. Молодой, лет двадцати пяти, и его трясло так, что было слышно, как стучит по бляхе ремня пряжка планшета.

— Ерофей Ильич! Ерофей Ильич, у тебя щуп есть?

— Один.

— Дай!

— Не дам, — отозвался Панкратов, не поднимаясь.

— Ты чего?! — Сержант схватил его за плечо. — Ты чего говоришь-то?! Там человек! Там Мишка Востриков, ему двадцать один год, у него мать одна!

— Стёпа, — старшина мягко снял его руку с плеча и подержал в своей. — Стёпа, погоди. Ты дыши сперва. Дыши, а потом говори.

— Да чего мне дышать!

— Ты дыши, — повторил Панкратов. — Раз, два. Раз, два. Вот так. Теперь скажи мне: ты поле своё знаешь?

Сержант замолчал.

— Знаю, — выговорил он через силу. — Оно ж моё. Я его сам ставил.

— Где начало?

— От… — Он завертел головой. — От той стороны. Там колышек был, мы от колышка.

— Колышек стоит?

— Не знаю.

— А ряды где?

— Четыре ряда. Через восемь.

— От чего восемь? — голос у старшины остался ровным, и от этой ровности становилось только хуже. — От первого ряда или от шнура?

— От… — сержант осёкся. — От шнура. Или от ряда. Ерофей Ильич, я не помню!

— Вот, — обронил Панкратов. — Вот, Стёпа. А ты хочешь по нему ночью пойти.

Сержант сел на землю и обхватил голову руками.

— Так что ж делать-то, — проговорил он в колени. — Что ж делать-то, а? Он ведь помрёт.

— Помрёт, — согласился старшина. — Или не помрёт, ежели жгут сам наложит. Я вон в феврале видал, как один себе сам наложил и до утра дотерпел, и ничего, жив.

— А ежели не наложит?

Панкратов долго не отвечал.

— Тогда ты его утром вынесешь, — обронил он наконец. — И похоронишь. И бумагу напишешь. И будешь потом всю жизнь помнить, что колышек не поставил.

Он полез за кисетом и на этот раз всё-таки достал.

— Я тебе, Стёпа, не в укор говорю. Я тебе на будущее говорю, потому что у тебя будущее ещё есть, а у него, может, и нету. Ты завтра колышки вбей. Слышишь? Не сводку пиши, а колышки вбей и на бумажке нарисуй, где они. Хоть на портянке нарисуй, хоть углём на доске.

Сержант поднялся и, ничего не ответив, ушёл обратно через кусты.

Я сидел на земле.

И считал.

Не разрывы. Считал секунды между его вдохами — так делают, когда прикидывают, сколько человеку осталось, и когда очень хочется занять голову чем угодно, лишь бы она не думала главного.

А главное было простое.

Их всех уже убило.

Всё отделение, весь взвод, весь батальон — они просто ещё ходят, дышат, спорят из-за плиты в земле и подначивают друг друга насчёт того, кто громче шепчет. Просто дата ещё не подошла.

Через две недели их погонят на эти самые поля снимать то, чего никто никогда не записывал. И они пойдут — потому что прикажут и потому что больше некому. И половина не вернётся. И это спишут на войну, и все согласятся, что на войне иначе не бывает.

Панкратов рядом закурил, пряча огонёк в рукав. На секунду высветилось его лицо.

Лицо было мокрое.

— Ерофей Ильич! — окликнул из темноты Гурьев. — А работать-то дальше?

— Дальше.

— Дык люди… Иваныч, они ж слушают. Они ж все стоят и слушают.

— Потому и дальше, — отозвался старшина. — Ты их сейчас распустишь — они до рассвета так и простоят. Оно им хуже. Пущай руки заняты.

Гурьев помолчал.

— Твоя правда, — согласился он и ушёл к шнуру.

И через минуту оттуда донёсся его простуженный голос, нарочито будничный, будто ничего и не случилось:

— Так, разобрались! Второй ряд начинаем! Федя, ты где? Федя, чтоб я тебя видел и слышал! Шаг полтора, не жаться, а то у нас поле не поле выйдет, а грядка с редиской!

И они пошли работать.

Я слушал, как позади, в тридцати метрах, начинается тот же самый шорох, те же три коротких удара ножом, тот же шлепок ладонью по засыпанной лунке.

Работали молча. За всё