Дом Давида - Клод Опусов Старший
Пришли они в полдень, в самый зной, когда в Манаиме закрывают двери от солнца и спят. Царь спал у себя, на ложе, во внутреннем покое. На пороге сидела привратница с решетом на коленях и чистила пшеницу, выбирая сор и камешки, да так и задремала над решетом, как дремлет в этот час весь город. Братья прошли мимо, и она не проснулась. У царя Израиля дверь стерегла женщина с решетом; больше о том, каким стал двор в Манаиме без Авеннира, я писать не буду.
Царя они убили на его ложе и отсекли ему голову. С ней и ушли: всю ночь шли долиной, на закат, туда, где давно село солнце, — той же долиной, которой Авеннир когда-то уводил людей от источника Гаваона в Манаим, только в другую сторону, — и принесли её в Хеврон.
Уходя от нашего огня, младший из вениамитян сказал, что в Хеврон они пришли не к Давиду, а из Манаима. Старший посмотрел на него, и больше младший не сказал ничего.
Что было в Хевроне, рассказал мне в тот же вечер Авиафар, сын Авимелеха: он подсел к нашему огню, когда вениамитяне ушли, и ефод в полотне держал на коленях. В тот день он был при царе, как был в Секелаке, и, когда братья развязали свою ношу, вышел за порог. Слышал он всё. Братья сказали громко, как отдают долг при свидетелях, что принесли голову его врага, искавшего его души, и что сегодня Господь отомстил за господина их, царя, — Саулу и семени его.
Давид поклялся им Господом, который избавлял его душу от всякой беды, — так он клялся и при мне, не раз, — и напомнил им Секелак. Туда к нему однажды пришёл человек, который думал, что несёт добрую весть, и ждал за неё награды; награду он получил там же. Тем более теперь, сказал царь, когда «злые люди убили праведного в его доме, на его постели». Он взыщет эту кровь от их рук и сотрёт их с земли.
Авиафар говорил, что по голосу царя понял: тот узнал в этих двоих того, первого, раньше, чем они договорили. Они были вторыми, кто принёс Давиду от дома Саула то, чего он не просил, и ждал за это награды; первый принёс венец и запястье в мешке. Награда вышла обоим одна. Праведным сына Саула при жизни не звал никто. У Давида для мёртвых из дома Саула всегда находились слова, которых он не говорил им живым, и, по-моему, всякий раз он говорил правду.
Отроки царя казнили обоих, а отсечённые руки и ноги их повесили над источником в Хевроне — над тем самым, у которого мы сидели. Голову царя Иевосфея похоронили в гробнице Авеннира, сына Нира, здесь же, в Хевроне: тот, кто сделал его царём в Манаиме, лежит теперь с ним в одной гробнице. Наутро, по дороге к царскому дому, мне показали её издали. Живым я видел Авеннира один раз — ночью, у наших ворот, с копьём, воткнутым в землю задним концом. Подходить к гробнице я не стал: нашему дому к мёртвым нельзя.
Из всего, что я услышал в ту ночь, в ушах у меня осталось одно слово — «семя». У нас при Ковчеге оно лежит на глине: завет Ионафана и Давида, «между семенем моим и семенем твоим до века». Отец написал о нём: его ещё спросят. Семя Ионафана в тот год было живо. Мемфивосфею, сыну Ионафана, было пять лет, когда из Изрееля пришла весть о Сауле и Ионафане; кормилица схватила его и побежала, и второпях он упал у неё с рук, ушиб обе ноги и охромел. В Кариафиариме об этом говорили у колодца в те же дни, что и о Гелвуе: от нас до Гаваа недалеко. Женщины спорили, уронила кормилица мальчика или спасла. Кладу оба: уронила и спасла. Где жил хромой сын Ионафана, когда в Хеврон принесли голову его дяди, в Хевроне не знал никто, и царь о нём не спросил.
Утром старейшины всех колен стали перед царским домом, каждое колено своим рядом; наш дом поставили с краю. Царя я сперва не нашёл: искал глазами человека на голову выше всех, каким с детства представлял себе царя. Он оказался ростом как все, одет был как старейшины, разве что пояс шире. Вдоль рядов он пошёл сам, от колена к колену, и прошёл в шаге от меня. Вблизи я увидел его впервые. Медь в бороде, о которой писал отец, была на месте, и в ней уже стояла соль. Шёл он медленно и чуть шевелил губами. Это движение я знаю: так пастух у ворот загона считает овец, пропуская их под посохом, — про себя, чтобы не сбиться.
Потом говорили старейшины, по очереди, от каждого колена свой голос; Вениамин говорил последним и тише всех. Сказали все одно. «Мы кость твоя и плоть твоя», — начали они. Ещё когда царём над ними был Саул, в походы выводил и назад приводил Израиль он, Давид; и Господь сказал ему, что пасти Его народ будет он и вождём над Израилем будет он. Когда и как Господь это сказал, старейшины не сказали. У Ковчега такого слова не записано, как и тех двух, что приводил Авеннир; кладу его так, как его сказали в Хевроне.
Пасти — слово пастухов. В табличках дома Фарры из Ура, там, где царство спускают с неба, а венец ещё лежит перед Ану, первым царём после Потопа назван пастух; отец положил это рядом, когда писал о роге. Старейшины тех табличек не читали и сказали то же слово.
Потом царь заключил со старейшинами завет в Хевроне, пред Господом. Пред Господом в тот день значило — перед ефодом. Ковчег, над которым херувимы, стоял у нас на холме; Шатёр — в Гаваоне; наперсник — на отце. В Хевроне был ефод, и Авиафар надел его и стал у дверей царского дома, лицом к старейшинам, пока говорили слова завета. Самих слов я не расслышал; их записали царские писцы — у царя своя память. Кожа о праве царя лежала в тот день у нас, под свитком, у покровов Ковчега, и в Хевроне о ней не вспомнил никто.
Старейшины