Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Команда пришла скоро, человек шесть, с лопатами, и принялась копать солончак рядом с прочими ямами. Грунт тут, как и везде вокруг, ужасный, лопата идёт тяжело, вода подступает быстро. Я показал, где рыть, и оставил их. Толку стоять над душой никакого, а у меня к полудню было другое дело.

К полудню вода ушла.

Отлив и прилив тут ходили по своему расписанию, на которое никому не было дела, кроме японца на лодке. Утром залив стоял высоко, серый, подступал к плавням близко. А к полудню он отвалил далеко, обнажив широкую полосу мокрого ила, и от воды до позиций легла блестящая, исчерченная струйками отмель. Самое время поглядеть.

Одному туда соваться было незачем и небезопасно, так что я взял двоих. Воздвиженского, потому что он понимал в дальностях и в технике. И Стрижака, командира казачьей сотни, который знал в этих плавнях каждую протоку.

Стрижак был кряжистый, с короткой бородой и с глазами, которые щурились так, будто он всё время глядел против солнца. Говорил мало.

— К воде, значит, — сказал он, когда я объяснил, чего хочу. — Ну, идёмте. Только за мной, доктор. Куда я не ступал, туда и вы не суйтесь. Тут трясина местами. Затянет, и фамилии не спросит.

До воды было с пару верст, не больше, но каждая из них верста стоила трёх. Камыш стоял стеной, выше человеческого роста, сухой поверху и палевый, а понизу чёрный, гниющий, схваченный льдом у самых корней. Тропа, если её можно так назвать, виляла между кочек, ныряла в протоки. Где по щиколотку, где выше в этой солёной каше, в которой нога вязла и не хотела выходить. Холод от неё шёл такой, что ступни деревенели сквозь сапог за минуту. Стрижак шагал впереди, не глядя под ноги, по одной ему ведомой памяти. Воздвиженский за ним, придерживая очки. Я следом, и еще двое казаков (разведчики).

Раза два казак останавливал нас рукой и обходил какое-то место по широкой дуге. Что там, он не объяснял, а я не спрашивал. Наверное, топь. Как «Затянет, и фамилии не спросит».

Камыш расступился, и открылась вода. Серая, отступившая, оставившая после себя полосу ила, по которой бродили какие-то длинноногие птицы. Над водой висела морось. Далеко, у горизонта, угадывалась полоска тверди, не то остров, не то мыс.

— Вон там она встаёт, — сказал Стрижак, ткнув рукой. — Видите, где вода темнее, полосой тянется? Это желоб. Глубокое место. Она по нему заходит и там, на повороте, якорь бросает. Аккурат против нашего стыка. Постоит, отстреляется и тем же путём назад.

Воздвиженский прищурился, пошевелил губами, прикидывая.

— Версты три с половиной, — сказал он. — Даже все четыре. Я ж вам говорил, доктор. Не достать её. Хоть лопни. Точнее, достать в принципе можно — но и не попадешь на таком расстоянии, и наши снаряды слишком легкие. Можно попробовать затащить пушки через камыши поближе — но потонут в иле, и в крайнем случае мы лишь пару вмятин на бортах сделаем, а нас через минуту уничтожат.

Я стоял и смотрел на эту воду. На тёмную полосу течения, что уходила в море. По полосе что-то плыло. Я пригляделся. Куст. Точнее, «сплавина», «вырванная кочка». Переплетенный массив корней, ила и земли, из которого торчит целый пучок стеблей.

Он шел, медленно поворачиваясь, и за ним тянулся ещё какой-то мусор, толком не разобрать.

— Что это? — все-таки спросил я, хотя знал и так.

— А река несёт, — сказал Стрижак. — Ляохэ, она большая. В море впадает вон там, за мысом. И тащит с собой всё, что по дороге нахватала. Кусты, брёвна, камыш целыми островами отрывает в шторм да волочёт. Скотину дохлую, бывает. Чего только не приплывёт. А тут, где река с приливом встречается, такая толчея идёт, что страх. Воронки крутит. Вода через воду переливается, одна в море прёт, другая ей навстречу с приливом лезет. А по верху всю эту дрянь и носит, туда-сюда, покуда совсем не вынесет.

— А японец на той лодке? Глядит он на этот мусор? Не боится?

— А чего ему глядеть, — пожал плечами Стрижак. — Камыш плывёт да коряга, дело самое житейское, тут этого добра каждый божий день полно. Хоть целый остров мимо пройдёт, они и ухом не поведут. Нагляделись давно. У них своя забота, по нам палить, а не за корягами следить.

И вот тут оно у меня и сложилось.

Лодка стоит всегда в одной точке. По воде к этой точке само собой несёт всякий хлам. Японец на него не смотрит, привык. Камыш да коряга, дело житейское.

А если в этом камыше что-то будет.

— Матвей, — сказал я. — Вода сейчас как, скоро на подъём пойдёт?

— Да вот-вот. Самый низ прошли. Сейчас постоит малость и прибывать начнёт. К вечеру вон докуда дойдёт. — Он показал на тёмную линию, оставленную водой на камыше, метра на полтора выше нынешней кромки.

— Хорошо. Давайте сделаем одну вещь. Свяжем несколько охапок камыша, потуже, чтоб держались на воде и не разваливались. Штук пять. И пустим по одной в воду, вон там, у края желоба. А мы поглядим, куда их понесёт.

Стрижак посмотрел на меня странно. Воздвиженский тоже, хотя он, возможно, кое-что понял, хотя и не сказал об этом. Короче, спрашивать не стали. То ли уже привыкли, что новый доктор чудит не зря, то ли все-таки заинтересовались.

Двое казаков, которых Стрижак взял с собой, нарезали камыша и навязали охапок, перетянув их веревкой, чтоб не расходились. Получились вязанки в обхват, тёмные, ничем не приметные, в точности такие, как тот мусор, что и без нас плыл по реке.

Побросали в воду с разных мест и стали ждать.

Вода забрала их. Медленно, нехотя поначалу. Прилив только тронулся, и течение развернулось, пошло теперь не в море, а к берегу, вглубь, на нас. Вязанки потащило. Не по прямой, а кругами, петлями. Их крутило, прибивало к отмели, снова подхватывало и волокло дальше. Я достал часы и засёк время.

Четыре из пяти разбрелись кто куда. Одну вынесло на мель и оставило сохнуть. Две закрутило в воронке и потащило вбок, в боковую протоку, прочь от того места, что мне было нужно. Ещё одну прибило к камышу у самого берега, застряла.

А пятая пошла по желобу.