Гимны - Клод Опусов Старший

В Нисан, в последние дни их праздника, образ Мардука вывозят из его дома на колеснице. Колесница высокая, колёса у неё выше человеческого роста, бока обиты золотом так, что на солнце больно смотреть. Коней в неё не запрягают. Тянут её люди, за канаты, сменяясь на ходу, и взяться за канат у халдеев — честь. У дверей дома царь берёт образ за руку и выводит к колеснице: в этот день царь держит за руку бога, чтобы весь год бог держал за руку царя. Везут его дорогой шествий, мимо львов Инанны, через ворота Иштар, под быками Адада и змеем Мардука, и всю дорогу бьют в кимвалы и поют. Улицу перед шествием метут с утра и поливают водой из канала, чтобы пыль не легла на золото.

Позвали меня писцы казны: в этот день они не пишут. Стоял я с ними у самых ворот, а не с кварталом. Они называли мне жрецов по чинам, и я запоминал, как запоминаю их знаки на глине. Против себя скажу: смотреть было на что, и я смотрел, пока колесница не ушла за ворота. Один раз она стала. Под передним колесом просел кирпич; люди на канатах легли грудью вперёд, жрецы кричали на них, как погонщики кричат на волов, и колесо вышло. Образ ехал ровно. Качались только люди.

На колеснице у них — сам бог, в золоте, в одеждах и с лицом. В Ковчеге у нас, сказано в книге, продиктованной у Иордана, не бог, а два камня, которые вытесал старик.

Вечером, когда от ворот разошлись и у воды стало тихо, у канала пели сыны Асафа. Пришёл весь квартал; женщины привели детей, которые днём смотрели на быков. Нарочно ли певцы выбрали этот вечер, я не спросил. Вёл песнь певец с бельмом на левом глазу; он назвал её: на конец; Давиду; песнь под струны, песнь голосом. Первое слово в ней не Давидово. Его говорил Моисей, когда в пустыне поднимали Ковчег, — так записано в книгах Господина Командования: встань, Господи, и пусть рассеются враги Твои. Когда Ковчег опускали на стоянке, Моисей звал Господа вернуться к тысячам и тьмам Израиля. Певцы взяли первое слово и сделали его началом: «Да встанет Бог — и рассыплются враги Его».

Дальше в песни Ковчег идёт. Впереди — князья, рядом с ними — те, кто играет на струнах, посреди — девушки с тимпанами. Тимпанов в тот вечер у воды не было, и девушки били в ладони. Князья колен идут по именам: Вениамин, младший, вне себя от радости; князья Иуды; князья Завулона; князья Неффалима. Когда певец дошёл до того, как дрогнула земля и пролилось небо, — это Синай, — подхватили все, кто сидел у воды. Горы в песни смотрят с завистью на гору, которую Бог выбрал, чтобы жить на ней, и песнь спрашивает их зачем. Каких гор, певцы не говорят. В связке с нашей горой спорят две: Ермон, на который сошли Стражи, и горы Васана, где сидел Ог, последний из Рафаин.

Потом певец поёт о колеснице: «Колесница Божия — тьмы тем»; тысячи благоденствующих, и Господь среди них, как на Синае, во святом месте. На Синае, по книгам Господина Командования, колесница стояла над горой; гора дымилась и дрожала, и видел её весь стан. Тянуть её не нужно было никому. Моисей звал Господа к тьмам Израиля; певцы поют тьмы тем о колеснице. Кладу рядом.

Днём я видел колесницу, которую тянут люди. Вечером пели о той, которую не тянет никто. Ковчег у нас не ездил: что носит Кааф, то не ездит, — так в книгах Господина Командования. Колесницей для Ковчега однажды назвали повозку — сыновья Аминадава в Кариафиариме: новую, с оглоблями, чтобы он ехал к царю, как ездят цари. Что было у гумна Нодава, записал Садок, сын Ахитува; повторять здесь не стану.

Громче всего у канала в этой песни поют не колесницу. Поют, что Он взошёл на высоту, взял в плен сам плен и принял дары среди людей. Плен у канала — слово о нас самих. На этой строке голоса поднимаются выше, и халдеи на том берегу оборачиваются.

У Садока о дне, когда Ковчег поднимали на Сион, сказано так: шли семь хоров; первыми — левиты с кифарами и гуслями, за ними девушки с тимпанами, за ними певцы из Хеврона, потом из Вениамина, а дальше он не видел: шест не даёт оборачиваться. Садок был одним из восьмерых под шестами. Тимпаны сходятся: девушки с тимпанами идут и у него, и в песни, Вениамин есть у обоих. Завулона и Неффалима Садок не видел; певцы их называют. Кладу рядом. Есть у Садока и то, чего нет в песни: царь шёл перед Ковчегом в длинной нарядной одежде, играл на кифаре, потом на гуслях, а потом плясал всем телом, как пляшут на свадьбах в Вифлееме. О пляске царя певцы не поют.

Что шест не даёт оборачиваться, я знаю сам. Шест я держал один раз в жизни — в ночь, когда Ковчег выносили из-под крыльев, — от крыльев до дверей Дома. Шагов было немного, при одном глиняном светильнике. Я не обернулся: смотрел туда, куда несли, как учили.

На краю той таблички Садок пишет: три, и один мигает. Это его первая ночь в наперснике.

Песнь, которую царь пел до того дня, певец с бельмом назвал коротко: Давиду; песнь под струны. Певцы относят её к трём месяцам, пока Ковчег стоял у Аведдара Гефянина. Царь говорит в ней о своём доме, как хозяин, который ждёт гостя: кто за спиной чернит соседа, того он прогонит; с надменным и ненасытным за один стол не сядет; верных высматривает по всей земле, чтобы посадить рядом с собой; а кто говорит неправду, долго у него на глазах не продержится. Посередине он спрашивает, когда же Тот придёт к нему. У гумна Нодава, когда не стало Озы, царь сказал, ни к кому не обращаясь, — так записал Садок: как же войдёт ко мне Ковчег Господень? Певцы поют тот же вопрос, только тише. Садок все три месяца ходил к Аведдару