Гимны - Клод Опусов Старший

Впереди у воды в этот день не стоит никто. В первый год старшие квартала спорили, кому стать первым, и не стал никто: первым в этот день стоит один, а его нет. Старший из священников квартала спросил тогда, не стать ли мне: я сын того, кто стоял. Я ответил, что наперсника не носил.

Песнь, которую в этот день поют первой, я записал со слов старшего из сынов Емана — высокого старика, который поёт, закрыв глаза. Он встал у воды и назвал её: на конец; песнь под струны Давиду, когда пришёл к нему Нафан-пророк, после того как он вошёл к Вирсавии. Поют её у канала в этот день каждый год, и поют все, кто не ест. Голоса у голодных ниже, и песнь в этот день идёт медленнее, чем в другие.

Сверяю с Садоком. Нафан, повторяя ему у порога шатра всё, что было у царя, сказал, что ждал долгого ответа: говорить долго и хорошо царь умеет. Царь ответил одно — согрешил я пред Господом — и только тогда сел. Долгая песнь — у певцов. Кладу оба: короткое слово, записанное в тот же день при Ковчеге, и песнь, которую поют об этом дне. Овечки, с которой Нафан начал у царя, в песни нет.

Начинается она просьбой помиловать и стереть беззаконие, а потом сразу: «Тебе одному я согрешил».

Старик пел это, глядя в воду. Дальше он поёт, что беззаконие было при нём с самого зачатия и мать родила его уже в грехах; это место у канала матери не любят и детям его не поют. Урии в песни нет. О крови в ней есть: просящий хочет, чтобы его избавили от крови. Чьей — песнь не говорит; говорит связка.

Потом — иссоп. Иссопом кропят того, кто очищается; дома он растёт из щелей в стенах, здесь его нет, и кропить у канала нечем. Старик поёт: «Омой меня — и стану белее снега».

Снега здесь не бывает. Дети, родившиеся у канала, знают его только по этой строке, и старики объясняют им, что снег — как известь, только холодный и тает в ладони. Дети слушают и не верят.

Одно место этой песни я пишу отдельно. Певец поёт, что Бог возлюбил истину и явил ему неявное и тайное Своей мудрости. Неявное у нас являл сгиб. В нём лежали Явление и Истина; тот, кто носил наперсник, спрашивал на одно слово, свет вставал, и из света выходило слово. Царь стоял у нашей черты не раз и знал, что сгиб являет. Последний царь, сидевший в Иерусалиме, не спросил его ни разу. Теперь сгиб пуст и взвешен вместе с золотом. Песнь не правят; поют её, как пели при Доме.

Просит певец и нового сердца, чистого, и чтобы его не отбросили от лица. Дальше в песни сказано, что жертвы Ему не нужны: просящий дал бы, но всесожжений Он не примет, а примет сокрушённый дух. У канала нет ни жертвенника, ни тельцов, и это место здесь поют так, будто его сложили для нас. Конец же у песни другой: певец просит построить стены Иерусалима, и тогда, поёт он, будут и жертвы правды, и тельцы на жертвеннике. Стен там теперь нет. Конец у канала поют о себе и громче начала.

После неё тот же старик пел песнь на восьмой — так певцы зовут низкий лад, на котором голос ложится, как ложится человек: на конец; в хвалах; на восьмой; песнь под струны Давиду. Поёт в ней больной: кости его смущены, душа смущена очень, и он спрашивает, доколе. В смерти, поёт он, о Тебе не вспоминает никто, и в Нижнем мире некому Тебя хвалить. Случая певцы не называют. Одни поют её над больными, другие — в этот день, после песни о снеге.

Я кладу её рядом с семью ночами, о которых пишет Садок. Первый сын, которого родила царю жена Урии, заболел, и царь молил о нём: не ел, а ночи лежал на земле во вретище, и старшие его дома не могли его поднять. Ахимаас, сын Садока, в те дни не бегал: дети раньше взрослых слышат, когда в соседнем доме шепчутся. Кровля царского дома в те вечера стояла пустой, и в верхнем окне не горел светильник. В песни это сказано так: «Каждую ночь омываю слезами ложе».

На седьмой день ребёнок умер. Имени его в связке нет. Той осенью Садок со стены насчитал два огня постов: не было северного, дальнего, ровного. На краю его таблички стоит: два, и один мигает. Такого он не писал ни на одном краю до неё. Отец его, Ахитув, вернул из Гаваона черепок с тремя словами: после того, как. Так и пишу.

Следом старик назвал ещё одну: Давиду; вразумление. Начинается она с того, что счастлив тот, кому простили неправду и прикрыли грех. Дальше на певце день и ночь лежит рука, и он ворочается, будто в тело вошёл шип; потом он открывает свой грех — и грех ему отпускают. Случая певцы не называют; поют её после песни о снеге, и я кладу её туда же. В ней одна строка, которую у канала знают и дети: «Я молчал — и истлели кости мои».

Царь молчал от кровли до Нафана: в свой срок жена Урии родила ему сына, и только тогда поднялся к нему пророк. Молчал в тот год и наш дом. Садок пишет против себя, что двести шагов до Урии, спавшего у царских дверей, не прошёл ни в первый вечер, ни во второй и сгиба не спросил: не знал, о чём. Кончается песнь советом не быть, как конь и мул, у которых нет разума и которых держат уздой.

Песнь о субботе я записал не у воды. Её пел мне старик из сынов Корея, привратник по роду, той зимой, когда он болел и не вставал. Надписание он сказал лёжа: песнь под струны Давиду; в напоминание; о субботе. К чему здесь суббота, он не сказал, и я записал, как сказано. Лежал он у стены, под окном, и светильник ему ставили в ногах. В песни стрелы вошли в тело, в костях нет мира от грехов, свет глаз ушёл; друзья и ближние стоят поодаль, а больной не отвечает им, как глухой и немой. До места,