Испытание - Клод Опусов Старший

Старик свернул кожу. Стожары за вечер перешли с востока почти на середину неба; по ним он и мерил, сколько прочёл. Завтра, сказал он, опять Елифаз. По витой лестнице я поднимался, прижимая воск к груди, чтобы не остыл раньше, чем я сяду к глине. Ночью у ларя я перенёс вечер на глину. Дольше всего я держал в руке строку о человеке, который умрёт и будет жить, — как бегун держит чужую весть: донести — донесу, а что в ней, скажет тот, кому несу.

Четвёртый вечер пришёл с морозом. Лужи после дождя к закату затянуло ледком, и левиты, выносившие золу от всесожжения, ступали по камням двора бочком. Дым жаровни под навесом стоял столбом. Старик пришёл раньше меня и сидел, держа кожу у огня, чтобы отошла от холода. Спросил, сколько у меня уже глины. Пять табличек, сказал я. У меня одна кожа, ответил он, и ношу я её с собой всю жизнь; твоя ноша тяжелее. Глина не ходит, сказал я: её кладут. Писал я в этот вечер стоя, как пишу во дворе, и переминался: у бегуна на холоде первыми мёрзнут ноги. Сверив со мной последнюю вчерашнюю строку, старик развернул кожу дальше.

Начал опять Елифаз феманитянин, и начал жёстче, чем в первый раз. Разве мудрый отвечает ветром и наполняет себе чрево болью? Ты сам отбрасываешь страх и множишь слова перед Господом; тебя обличают твои же уста, а не я. Ты что, родился первым из людей? Тебя поставили раньше, чем насыпали холмы? Слышал ли ты устроение Господне, к тебе ли одному пришла мудрость? Есть и среди нас седой, днями старше твоего отца. Седой — это Елифаз о себе, сказал старик от себя; так у нас понимают. Первым из людей был Земнородный, и устроения о нём он не слышал: Совет Ануннаков решал о нём, когда его ещё не было, — так в нашем списке табличек Энки.

Наказали тебя меньше, чем ты нагрешил, говорил Елифаз. Святым Своим Он не верит, и небо нечисто перед Ним, — что же сказать о человеке, который пьёт неправду, как воду? Елифаз обещал рассказать, что видел сам и что мудрые приняли от отцов, — от тех, кому одним дана была земля и к кому не приходил чужой. О той земле Энки сказал Сенебу: Сеир записан за Исавом, «как я слышал в Совете». Говорил феманитянин о своих отцах.

Дальше Елифаз говорил о нечестивом, и о нём же потом говорили Валдад и Софар, каждый в свой черёд. Кладу их страхи вместе, как пугали друзья. Нечестивый живёт в тревоге: страх у него в ушах, и когда ему кажется, что настал мир, приходит погибель. Он бежал на Господа, выставив толстый щит, лицо его заплыло жиром; жить ему в пустых городах, а нажитое унесут другие. Свет его погаснет, светильник над ним задуют, нога попадёт в петлю, спрятанную в земле; корни засохнут снизу, ветви — сверху, и память о нём пропадёт. Зло ему сладко, он держит его под языком, а в чреве у него желчь аспида: проглоченное богатство его вырвет. Медный лук его ранит, молнии будут ходить по его жилью, и огонь, которого никто не раздувал, съест его шатёр. Имени Иова ни один из троих не назвал, но говорили, глядя на него. В третий вечер они ещё звали его встать рано и очистить сердце. В этот не звал никто.

Иов ответил, что такого наслушался вдоволь: утешители худого — все вы. Будь ваша душа на месте моей, я бы тоже нашёл слова и качал бы над вами головой. Говорю — не легче, молчу — не меньше болит. Ты схватил меня, и это стало свидетельством: «встала во мне ложь моя и отвечает мне в лицо». Какая ложь, спросил я старика: Иов, по его же книге, не лгал. Та, что сказали о нём, ответил старик; сказали другие, а встала она в нём. Я подумал о своей, у ворот Манаима, и записал, как он прочёл.

Господь, говорил Иов, отдал меня неправедным: жил я мирно — Он разметал меня, схватил за волосы, поставил мишенью, и стрелы Его разбойников летят со всех сторон. Вретище я пришил к коже, глаза мои потемнели от плача. А неправды в моих руках не было, и молитва моя чиста. Земля, не покрывай моей крови; пусть моему крику не будет места, где он затихнет. Есть у меня свидетель — на небе; есть тот, кто знает про меня всё, — в вышних. В Гаваоне свидетелем зовут солнце: клянутся Шамашем, а над мёртвым говорят «солнце видело». Иов позвал свидетеля выше солнца.

Потом он заговорил тише, о конце. Дыхание уходит; он просит погребения и не получает; его сделали притчей у народов, и честные на это дивятся. Ждать ему больше нечего, кроме Нижнего мира, земли Нергала: там его дом, во тьме ему уже постелено. Смерть он назвал отцом, гниль — матерью и сестрой. Где же надежда? Сойдёт ли она с ним вниз, или лягут они вместе в пыль? Здесь старик долго грел над углями пальцы, и левит у стены, не дожидаясь просьбы, подсыпал жару.

Валдад Иову отдышаться не дал. Сколько можно? Уймись, дай сказать и нам. Почему мы должны молчать перед тобой, как скот? Ты гневаешься — так что же, если ты умрёшь, опустеет поднебесная и горы сойдут с оснований? Дальше он говорил о нечестивом тем порядком, что я положил выше. Своего у него два слова: нужда возьмёт нечестивого по царскому обвинению, и серой посыплют его жильё. Серой в роду Авраама поминают города равнины; у Энки там было Оружие Ужаса, и дым шёл, как из печи. Вот, кончил Валдад, дома неправедных, вот место тех, кто не знает Господа.

Иов спросил, долго ли они будут мучить его словами. Знайте одно: это сделал со мной Господь. Может быть, я и заблуждался, сказал он, — сказал слово, какого не следовало, и слова мои бродят невпопад; но стену вокруг меня поставил не я. Славу с меня сняли, как снимают одежду, и венец — с головы; дорогу загородили и положили на неё тьму; надежду срубили, как дерево; Его отряды стали станом вокруг моего шатра. Братья отступили, знакомые забыли моё имя, служанки смотрят, как на чужого, раб не отзывается. Жену я умолял; сыновей моих наложниц