Испытание - Клод Опусов Старший

Дальше старик прочёл медленнее, чем читал весь вечер: «Кто бы дал, чтобы мои слова записали — положили в книгу навек, выдавили железом, залили свинцом или вырезали на скале!» Прочитав, он поднял глаза. Я стоял против него с воском и палочкой. Он ничего не сказал и смотрел вдохов десять, пока я не дописал строку. В книге едомлян эти слова стоят давно. Теперь они стоят и на нашем воске, а ночью лягут на глину — в покое третьего яруса, в одной стене от Ковчега. Железа у меня нет, свинца тоже. На скале здесь не режут: скалу под Домом не клал никто.

Знаю, читал старик дальше: вечен Тот, кто развяжет меня на земле и поднимет мою кожу, вынесшую всё это; от Господа это мне, и видел это мой глаз, а не чужой. Слово здесь, сказал старик, не то, каким у нас зовут мёртвых: так говорят об источнике, что не пересыхает и летом. Кто этот Вечный, он не сказал; книга здесь ничего не прибавляет. Кладу рядом то, что положил в третий вечер, и больше ничего. Бойтесь и вы, кончил Иов: гнев придёт на беззаконных, и тогда они узнают, чего стоят.

Софар ответил, что не ждал от Иова таких слов и что ответ ему подсказывает дух его разумения. Разве не знаешь: с тех пор как человека поставили на земле, веселье нечестивых кончается падением. Пусть дары его поднимутся до неба и жертва коснётся облаков — он пропадёт, как сон, улетит, как ночное видение, и видевшие его спросят: где он? Об остальном Софар говорил тем порядком, что положен выше. Своё у него одно: посланник вытащит такого из его дома. Посланник со знаком Командования у нас стоит, а не тащит, — об этом я писал в первый вечер. Удел нечестивого, кончил Софар, — от Господа, и владение его — от Надзирающего.

Иов попросил одного — дослушать: пусть это и будет вашим утешением, а потом смейтесь. Отчего нечестивые живут и седеют в богатстве? Дети при них, дома без страха, бича Господня над ними нет; корова у них телится и не выкидывает, малые пляшут, берут гусли и кифару и веселятся под струны; дни свои они кончают в добре и засыпают в покое Нижнего мира. Господу они говорят: отойди, путей Твоих знать не хотим. «Что такое Тот, Кому Довольно, чтобы нам служить Ему?» Какая выгода выходить Ему навстречу?

Это слово старик сказал по-нашему — тем, каким у нас зовут Господа; пошло оно от женщин Ефрафы. Ближе, сказал он, не нашлось. Если весть где и уронили по дороге, то здесь: слово выбирал он. Тот, Кому Довольно, — так зовут Господа, когда Он останавливает кого-нибудь на пороге: Моисею у реки сказали «довольно тебе», посланнику на гумне — «довольно, опусти руку». Нечестивые у Иова спрашивают, что Он такое; ответ они сказали сами, когда назвали Его.

Один, говорил Иов, умирает в полной силе, сытый и спокойный, другой — в горечи души, не вкусив доброго; ложатся они вместе, и одна гниль покрывает обоих. Вы скажете: где же дом правителя, где шатры нечестивых? «Спросите проходящих дорогой»: они скажут, что злого щадят в день погибели, несут к гробницам с почётом и сторожат над его курганом. Спросите меня, сказал старик от себя: я прохожу дорогой всю жизнь. У дорог стоят гробницы тех, кого боялись, и к ним до сих пор носят масло. Иова в Фемане помнят у колодцев. Как же вы утешаете меня пустым, кончил Иов; от вас мне покоя нет.

Старик свернул кожу. Над кровлей Дома стоял огонь поста, маленький и ровный. Ночью у ларя я перенёс воск на глину. Строка о записи легла на своё место, как стоит у едомлян, — не первой и не последней. Глина не железо и не скала, но держит: в том же ларе лежат таблички дома Фарры из Ура, и тех, кто их писал, давно нет, а слова стоят.

Пятый вечер был тихий и тёмный. Облака стояли над городом высоко и ровно, без просвета, звёзд за ними не было, и дым вечернего всесожжения уходил в них прямым столбом. Я сошёл от медного столпа к воротам двора, когда на жертвеннике ещё горело. Старик уже сидел под навесом, у жаровни, и кожа лежала у него на коленях развёрнутой. Сегодня, сказал он, Елифаз говорит в третий раз; эту его речь в Фемане не любят, а в роду Елифаза — больше всех. Не любят, а читают: слов из книги не выносят.

Начал Елифаз с того, что Господу нет корысти в праведности человека: разуму учит Он, а не Его учат, и будь ты хоть трижды непорочен — что Ему с того? Потом он стал считать. Ты брал залог с братьев ни за что, снимал одежду с нагих, жаждущему не подал воды, у голодного отнял кусок; перед одними склонялся, других теснил; вдов отпускал ни с чем, сирот обижал. Оттого вокруг тебя силки, свет твой стал тьмой, и вода накрыла тебя спящего. Старик прочёл этот счёт подряд, ровно, как читают чужую опись. Свидетеля в нём не названо ни одного. У нас такой счёт не пишут.

Ты говоришь, продолжал Елифаз: что знает Крепкий, сквозь мглу ли Ему судить? Облака Ему покров, Его не видно, а Он ходит по кругу неба. На этих словах старик поднял глаза к облакам над двором, будто сверял, и стал читать дальше. Облако покровом у нас знают: в облаке ходит колесница. Потом Елифаз помянул тех, кого до срока унесла вода, — они тоже говорили, что Господь им ничего не сделает, — и под конец стал звать. Смирись и обратись, прими слово из Его уст — и золото будет лежать у тебя, как камни в русле Офира; Вседержитель переплавит тебя чистым, как серебро в огне, и ты поднимешь лицо к небу без страха.

Я спросил, где Офир. Старик показал рукой на юг: туда из Гесион-Гавера ходит корабль вашего царя, а вьюки с тем золотом идут потом вверх, мимо Фемана. К трём именам этого места — Уфир, Софира, Суфир — кладу четвёртое; место одно. В нашем списке табличек Энки это