Испытание - Клод Опусов Старший

Старик молчал двадцать моих вдохов. Теперь я знал, откуда его вопрос царю: вопрос стоит в книге едомлян, и ответ стоит там же, одной строкой. Что ответил царь, записали писцы; у царя своя память. Тот ли ответ услышал старик, я не спрашивал. Царю, к которому золото Уфира приходит кораблём, он задал вопрос из того места, где сказано, что мудрость за золото не отдают. Пишу без смеха.

Левит, что смотрит за жаровней, молча подвинул старику чашу с водой. Старик отпил, погрел над огнём руки и сказал, что Иов ещё не кончил.

Иов прибавил к своему зачину ещё — так стоит в коже: всё, что он говорил до сих пор, книга едомлян зовёт зачином. У нас зачином начинают связку; Иов, выходит, всё ещё начинал. Было поздно. Город внизу затих, у ворот остались старик, я и левит при жаровне. Через ворота было видно, как на жертвеннике лежит ночной огонь. Холод к ночи стал злее; левит раздул угли и сел ближе к огню. Старик читал теперь медленнее и тише прежнего, и просить его ждать мне не приходилось.

Кто вернул бы мне прежние месяцы, сказал Иов, дни, когда Бог меня хранил, когда Его светильник светил над моей головой и я Его светом ходил сквозь тьму. Старик поднял глаза туда, где над кровлей Дома стоит огонь, — о нём он в первый вечер спрашивал, что мы считаем. Светильником над головой у нас назвали бы огонь поста. Стоял ли такой над Восоррой, в нашей связке не записано: Восорры с нашей стены не видно.

Тогда, говорил Иов, дороги мои текли маслом, горы — молоком, и дети стояли вокруг меня. Это место старик прочёл быстро, не поднимая глаз, — так пробегают пожарище. Утром я выходил в город, и на площади у ворот мне ставили седалище; юноши, завидев меня, прятались, старики вставали, знатные умолкали и клали палец на губы. Кто слышал меня — благословлял; я вырывал бедного из руки сильного, помогал сироте, у которого не было помощника, и вдова благословляла меня. «Я облёкся правдой и оделся судом, как двойным плащом». Двойной плащ, сказал старик, в Фемане надевают старшие, когда в холод сидят у ворот и судят: ткань сложена вдвое, и ветер её не берёт.

Тут я посмотрел через двор. Азария вышел от светильников Святого и стоял в дверях Дома, в облачении: свет изнутри лежал у него на плечах, а на груди, в отсвете жертвенника, — наперсник. Из двенадцати камней на нём свет первым взял верхний, красный сардий Рувима. В книгах Господина Командования это наперсник суда, и сложен он вдвое: в сгибе лежат Явление и Истина. Облечься в него предлагали мне. Азария постоял в дверях, пока я не сделал тридцать вдохов, и сошёл во двор; колокольчики на подоле звякнули на ступени — пост слушает звон подола и ночью. Старик видел, куда я смотрю, и спрашивать не стал.

Был я глазами слепым и ногами хромым, продолжал Иов, отцом бессильным; тяжбу, которой не знал, разбирал до конца; ломал челюсти неправедным и вырывал добычу у них из зубов. Думал: состарюсь, как ствол пальмы, проживу долго; корень мой открыт воде, роса ночует на моей жатве, слава моя всегда новая, и лук в руке не слабеет. Меня слушали молча и ждали моего слова, как сухая земля ждёт дождя; улыбнусь им — не верят своему счастью. Я выбирал им дорогу, сидел старшим и жил, как царь среди своих воинов, — тот, кто утешает плачущих. Старик сказал: он и был царём и у ворот Восорры судил сам.

Теперь, сказал Иов, надо мной смеются младшие — те, чьих отцов я не поставил бы с псами своих стад. Голодные и бесплодные, они бегут в безводье, рвут солончак и жуют корни деревьев; на меня поднялись воры, у которых дома — пещеры в скалах, а имя стёрто с земли. Старик сказал, что под Феманом в пещерах красных скал живут и теперь — внуки хорреев, которых род Исава вытеснил из долин. У Энки хорреи так и записаны: коренные люди Сеира, в пещерах.

Теперь я им кифара и притча, говорил Иов; плюют мне в лицо, не стыдясь. Он открыл Свой колчан и поразил меня, сорвал с меня одежду, схватил за ворот хитона и сравнял с глиной в земле: доля моя — прах и пепел. Надежда моя ушла, как ветер, спасение — как облако. Кричу к Тебе — не слышишь; стоят и смотрят. Ты стал ко мне безжалостен и бьёшь меня крепкой рукой. Знаю: смерть сотрёт меня, дом всякого смертного — земля. Было в его словах и желание, о котором не пишут; сказал — и не сделал. Плакал я над всяким бессильным, говорил Иов, ждал добра — пришли дни зла; хожу и стону, стою в собрании и кричу. Стал я братом ночным плакальщицам пустыни, товарищем страусам; старик сказал, что так в Фемане зовут ночных птиц, которые кричат над пустыней, как женщины над покойником. Кожа моя почернела, кости горят от жара; кифара моя ушла в плач, а песнь — в рыдание.

Последнее Иов сказал клятвой и сложил её так, как у нас ставят межу: «если» в одном углу, «пусть» в другом, а между ними поле. Старик читал её, отбивая каждое «если» пальцем по коже.

С глазами своими я заключил завет, сказал он, и на девушку не засматривался; какая иначе мне доля от Бога свыше, какое наследие от Того, Кому Довольно? Неправедному — погибель, творящим беззаконие — чужбина. Не Он ли видит мой путь и считает все мои шаги? Свои шаги я считаю сам; у Иова их считал Он. Если я ходил с насмешниками и нога моя спешила к обману — пусть взвесит меня на верных весах: Господь знает моё незлобие. Второй раз за вечер в коже легли весы; теперь Иов просил их сам. Если сердце моё пошло за чужой женой и я стерёг её дверь — пусть и с моим домом будет так же: это огонь, сказал он, что выжигает до корня. Если я пренебрёг судом раба или рабыни, когда они судились со мной, — что я отвечу, когда Господь спросит? «Не в одном ли чреве созданы я и мой раб?»

Бессильным я не отказывал, говорил Иов, глаз вдовы не истомил, своего куска не съел один,