Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

– Ну что ж, чада диковинные… Ждите Лесогора. Он путь ваш разглядит. А пока… – он махнул рукой ключнице, – Людмила, упокой гостей в горенке задней. Напои, накорми. Да смотри за ними.

Их повели из гридницы, оставив князя и княгиню наедине с неразрешимой загадкой, пришедшей к ним через Купальский огонь.

Наши герои шли по темноватым сеням княжеских хором, слыша за спиной тихий, тревожный разговор на непонятном, но теперь уже знакомом древнем наречии:

– Веришь ли, Душа моя, в бредни их?

– Не в бредни, свет мой. В очи их верю. И в запах Купальского дыма. И в Камень‑Сердце… Помнишь сказания?

– Помню… Только откуда они? И зачем? И что скажет Лесогор?..

Дверь в небольшую, чистую горницу с лавками и маленьким окошком захлопнулась за ними. Они были в безопасности. Накормлены, напоены. Но стены древнего града снаружи и тяжёлый взгляд князя внутри давили сильнее любых оков.

Они сидели на жёсткой лавке, слушая незнакомые звуки чужого мира, и ждали Волхва со странным именем – человека, который знал пути не только по лесу, но и сквозь само время. И страх их теперь смешивался с тревожной надеждой.

Конь гонца, по кличке Буян, взмыленный, покрытый пеной, захрипел на последнем подъёме.

Ведьмина Гора. Невысокая, но мрачная в предзакатном свете, покрытая древним, сумрачным бором из корявых сосен и вековых дубов. Воздух был густым, напоённым запахом хвои, влажного мха, грибов и чего‑то ещё – древнего, камня и корней. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь шелестом листвы да отдалённым криком ворона.

Светозар, дружинник князя, крепкий муж с проседью в бороде и умными, быстрыми глазами, спешился. Он знал, что тревожить Лесогора без крайней нужды – дело опасное. Но приказ князя был ясен. Он привязал коня к низкому суку и пошёл вглубь, по едва заметной тропе, знакомой лишь посвящённым.

Тропа вывела его на каменную седловину у самой вершины горы. И здесь, под открытым небом, меж трёх исполинских, замшелых валунов, похожих на каменных исполинов, раскинулось Святилище. Не такое, как в Ладоге, с кумирами. Простое и могучее. Гладкая каменная плита‑алтарь в центре. Неглубокий жертвенник, выложенный из камней, где тлели остатки священного костра, пахнущего полынью и можжевельником. Рядом – чистый родник, бивший прямо из‑под корней древнего дуба и стекавший ручейком вниз по склону. Воздух над этим местом вибрировал, словно нагретый солнцем камень. Место Силы.

У алтаря, спиной к пришедшему, стояли двое. Один – Лесогор. Другого Светозар знал лишь по слухам – Радомир, чадо Лесогорево, ученик.

Лесогор. Даже со спины было видно его величие. Высокий, прямой, как копьё. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, свободно распущенные, ниспадали на спину. Борода – такая же золотистая, густая. Одет в простую конопляную рубаху белого цвета, но узоры по подолу и вороту – сложные, мерцающие в сумеречном свете, словно вытканные из лунного света и теней. На шее – знакомый Светозару серебряный оберег‑секира. Он стоял неподвижно, но сама его поза излучала спокойную, нечеловеческую мощь. Светозар почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял Радомир. Мужчина лет тридцати. Стройный, но крепкий. Волосы – очень светлые, почти белые, как лён, ниспадали прямыми прядями до плеч. Лицо, обращённое к Лесогору, Светозар видел лишь в профиль: чистые, ясные линии, высокий лоб, очень светлая, почти прозрачная кожа. Но больше всего поразили глаза, мелькнувшие в повороте – глубокого, чистого небесного цвета, сияющие внутренним светом, полные мудрости и безмерной доброты, не по годам. Он был одет просто: холщовая рубаха натурального цвета, подпоясанная верёвочным поясом. Никаких украшений. Только тихая сила и свет, исходящие от него. «Голубые глаза и светлые волосы – знак чистой крови Рода», – пронзительно подумал Светозар.

Лесогор говорил. Его голос, низкий, размеренный, как гул земли, наполнял каменную чашу Святилища, сливаясь с шелестом листьев. Он говорил на древнем, чистом наречии, понятном, но полном глубокого смысла:

– …Иди же, чадо Радомир. Иди на Полдень, туда, где Солнце печёт землю докрасна, а люди забыли Корни. – Лесогор положил руку на плечо Радомира. Рука была крепкой, как корень дуба. – Заблудшие овцы стада Человеческого там. Бредут во тьме собственных законов, что как паутина душит. Жрут друг друга злобой да страхом. Кон их нарушен.

– Учитель, – голос Радомира был чистым, звонким, как ручей, но в нём звучала глубокая печаль, – сердце весть их боль чует. Но как пробиться сквозь камень их сердец? Как посеять Зерно Правды в землю, иссушенную гордыней и сребролюбием?

Лесогор повернулся к нему полностью. Его лицо, в лучах заходящего солнца, было гладким, сильным, без морщин, но в сияющих голубых глазах (таких же, как у Радомира, но глубоких, как омут веков) горел огонь знания и неизбывной печали.

– Не мечом, чадо. Не гневом Перуновым. Иди к ним не Князем‑Воеводой. Иди Служить. – Он сделал ударение на слове. – Служи Любви и Прощению. Самый малый да будет тебе братом. Самый падший – сестрою. Неси им не грозу, а… Росу. – Лесогор поднял руку, и на ладони, казалось, собрался свет родника.

– Учи их простому:

«Блаженны чистые сердцем – ибо Правь в них живёт, как в чистом ключе. Они лик Рода зрят».

«Блаженны кроткие – ибо они наследят Землю‑Мать, ибо сила их – не в кулаке, а в терпении корня».

«Блаженны алчущие Правды – ибо их душа не уснула, и насытятся они Словом Вещим».

«Люби не только ближнего, что тебе любезен. Возлюби и супостата своего. Ибо в нём тоже искра Рода тлеет, хоть и задавлена тьмою. Прощая – ты Тьму в себе побеждаешь».

«Не суди, да не судим будешь. Ибо суд твой – слеп, как крот под землёй. Ты видишь ветвь, а не корень зла».

«Просящему – подади. От взявшего силой – не требуй назад. Ибо щедрость сердца – мост над пропастью злобы».

«Золотое Слово: твори иным так, как хочешь, чтоб тебе творили. В сем весь Кон и Закон Предков».

Радомир внимал, его голубые глаза были прикованы к лицу учителя, впитывая каждое слово. Светозар, затаив дыхание за камнем, чувствовал, как дрожь проходит по телу. «Словно быль древнюю слушаю… Словно сам Род глаголет…»

– Но знай, Радомир, – голос Лесогора стал суровее, как сталь,