Олег Таругин - Спящий город

— Значит, остальные… — начал генерал…

— Останутся в Городе, — закончила за него Обира. — Энергозатраты возрастают с каждым километром до станции и с каждым телепортированным на нее человеком. Десять человек и тридцать дней — максимум, что я могу себе позволить. Больше — нет…

— И станция будет постоянно… э… находиться в этой, — генерал неопределенным жестом обвел рукой пространство вокруг себя, — реальности?

— Да. До тех пор, пока вы не выполните своей миссии или… пока мне хватит энергии…

— Или пока все не погибнут… — мрачно докончил за нее генерал…

Хранительница промолчала — добавить было нечего…

Повисшее в комнате гнетущее молчание нарушил Московенко:

— А на сколько хватит энергии? В смысле, сколько у нас там будет времени?

— Непростой вопрос… При всем совершенстве наших технологий я не могу точно ответить, надолго ли хватит оставшейся энергии… Слишком много побочных эффектов возникнет в момент телепортации… Думаю, у вас будут примерно сутки — это то, что я могу точно гарантировать. Да и то — это в идеале: сейчас я надежно закрыла Город от любых внешних воздействий, проникнуть в него не сможет никто. Но когда вы отправитесь на станцию, временной щит Города ослабнет в сотни раз и на то, чтобы поддерживать его в нынешнем виде, энергии уже не хватит. А это значит, что, если городскую стену пересечет кто-либо, не принадлежащий ни вашему, генерал, ни вашему, Зельц, времени, мгновенно возникнет парадокс, справиться с которым Город уже не сможет. Помните о трех временных измерениях, в которых Город находится сейчас? Четырех он уже не выдержит…

— Ясно… — вздохнул Юрий Сергеевич. — Боливар не вынесет двоих…то есть, простите, четверых… — невесело пошутил он. — И Что будет, если этот ваш парадокс возникнет?

— Мощнейший пространственно-временной коллапс… Нарушится связь между Временем (точнее, тремя временными реальностями) и Пространством, мгновенно изменятся все существующие физические константы и законы, сотрется грань между материей и антиматерией… Что будет дальше, я, честно говоря, не знаю… И не хотела бы знать… Но — если это случится — лучше бы нам всем оказаться подальше от Города… и вообще от вашего пространственно-временного континуума… — Сбивчивое объяснение Обиры, похоже, напугало ее куда больше, нежели тех, кому оно было адресовано. Не окончив фразы, Хранительница замолчала и отвернулась, закрыв ладонями свое прекрасное лицо…

Видимо, желая разрядить обстановку, майор, еще не понявший, в чем дело (Обиру от него частично закрывала голографическая модель станции), с фальшивым оптимизмом в голосе произнес:

— Не бойтесь, Обира батьковна, мы хоть и диверсанты, но уж до такого не дойдем! Это я вам ответственно обещаю и торжественно клянусь! А то, что… — Он осекся, заметив слезы в глазах обернувшейся к нему Хранительницы. — Что-то не так? Я опять сморозил глупость? — Майор вопросительно взглянул на Юрия Сергеевича, делающего ему какие-то знаки.

Генерал указал на застывшую в прострации Обиру, сквозь непробиваемую с виду "рыцарскую" оболочку которой вдруг прорвалась уже не просто обычная, а испуганная и жаждущая рядом сильного мужского плеча молодая беззащитная женщина… Московенко наконец понял, слегка смущенно кивнул в ответ и, подойдя к Обире, неуверенно приобнял ее за плечи. Неуверенно — поскольку не знал, как может отреагировать на этот простой человеческий жест загадочная и непостижимая Хранительница, однако… Страхи его оказались излишними — в незаметной для окружающих внутренней борьбе победила женщина. Всхлипнув, Обира обняла майора, прижалась к нему и, спрятав лицо на его груди, расплакалась — впервые в своей нереально долгой жизни…

Крякнув то ли от досады, то ли, наоборот, с одобрением, генерал утянул более чем удивленного Зельца в угол зала и тихонько пробормотал:

— Ох, бабы, бабы… никуда вы от самих себя да своего начала женского не денетесь… В мои-то годы в такую авантюрину влипнуть… А дайте-ка мне, капитан, сигарету, что ли… Зельц протянул ему пачку и, дав прикурить, удивленно спросил:

— Я думал, вы не курите?

— Курю… — буркнул тот, затягиваясь. — Раз в десять лет… Вообще-то бросил — врачи не велят, но как тут не закуришь? — Юрий Сергеевич тряхнул головой Ги грустно усмехнулся: — Вот, блин, бывает же такое…

— Ты не поверишь, Саша, но я никогда раньше не плакала… Наверное, это выглядело ужасно, да? Я не должна была показывать свою слабость, ты, вероятно, во мне разочарован? Да, я Хранитель, я готова и буду исполнять свой долг до конца, но… я, оказывается, еще и обычная женщина… Я только сейчас это поняла — и это очень прекрасное и тяжелое Знание… Во мне что-то меняется, что-то очень важное происходит со мной… И меня это пугает… — Обира подняла заплаканное лицо, ставшее милым и беззащитным, и взглянула в глаза майора. — Я говорю глупости, да? Прости… Но я поняла и еще кое-что — и это очень стыдно, это недостойно рыцаря-Хранителя, но я… я… я не хочу больше быть одной… — Бывшая неприступная Хранительница, а ныне — просто женщина снова уткнулась лицом в затянутую пустынным комбезом грудь Московенко. Голос ее зазвучал совсем глухо, однако майор расслышал все, что она сказала:

— Обещай мне… Я знаю, что ты пойдешь на станцию, знаю, что можешь не вернуться оттуда, знаю, что в вашем мире достаточно нормальных женщин, но… если все это закончится, если Город и вы выполните свое задание и уничтожите станцию… обещай, что не оставишь меня здесь… обещай, что вернешься за мной… обещай! — В полутьме вновь вспыхнули на раскрасневшемся, влажном от слез лице прекрасные глаза: — Обещай, майор! Пожалуйста… — одними губами, беззвучно прошептала она последнее слово. — Пожалуйста…

— Я обещаю… — также едва слышно ответил майор. — Я никогда не оставлю тебя. Ни здесь, ни где-либо… И, если я вернусь, я всегда буду рядом… — Сказанное далось ему нелегко — общение с женщинами (не в физическом смысле — в духовном) всегда представляло для него определенные сложности, однако он продолжал говорить: — Не бойся ничего, мы выполним свою миссию и обязательно вернемся… Ведь если станция будет уничтожена, то и тебе не нужно будет оставаться в Городе, правильно? И тогда я заберу тебя с собой.

Генерал, верный каким-то своим моральным принципам, выждал еще минут десять ("Раскурил я вас, капитан, ну да ничего — сочтемся".) и, вежливо покашляв, "вышел на освещенное голографическим солнцем пространство. Зельц держался позади, стараясь не смотреть на застывших лицом к лицу майора и Обиру — он тоже был весьма тактичен. Впрочем, былая двусмысленность исчезла — это чувствовали все находящиеся в комнате люди, все четверо…