Инеем рожденные: Альбинос - Лев Жуковский
— Ладно, — сказал я неподвижному спутнику. — Пойдёшь со мной. Все же нужно быть благодарным, хотя бы, чтобы не гневить судьбу.
Раттус не ответил.
— Только имей в виду: обычно я беру деньги за переноску — чуть подумал и добавил — работу у меня такая.
Ещё раз оглядев ложбину, я понял, что уходить сразу нельзя. Следы побоища скрыть было невозможно, но оставлять здесь всё как есть тоже не хотелось. У работорговцев наверняка имелись знакомые, покупатели, сообщники. Начальство, способное однажды поинтересоваться, почему четыре вооружённых орка отправились за добычей и не вернулись. Мне совсем не улыбалось объяснять им, куда делись их работники. Поэтому я как мог посрезал куски одежды, ремни, ботинки, все что могло позволить распознать, что это именно те орки и сложил в небольшую кучу. Были мысли сделать костер где-нибудь в другом месте, чтобы дым не привлек никого в эту ложбину, но сил для таких маневров уже не было. Поэтому облив остатками масла для фонаря груду вещей я поджог их. Благо уже вечерело и дым вряд ли кто-то заметит на небосклоне, да и ветер в этом деле поможет скрыть его следы.
Огонь вспыхнул ярко, стоило высечь пару искр из огнива. Пламя пожирало снаряжение работорговцев, не зря я еще сухой ветоши добавил. После чего я снова создал морозную пику. Магический холод хрустел на изуродованном железе, превращал в ледяную пыль промёрзшие куски стальных элементов доспехов, превращал остатки замков и креплений двух рабских ошейников в ничто.
Конечно, хотелось продать ошейники, тот же Гаршух наверняка купил бы их, и цена там была точно серебром, но даже он мог задать слишком много вопросов. Все же с гильдией этих тварей никто связываться и воевать не станет, сдадут меня еще тепленьким. Так что тут я даже почти что не пожалковал. Ну и головы, и приметные татуировки я выжег ударами моей ледяной пики, не оставив не следа. Так что теперь в этой ложбине лежали тела уже точно, просто каких-то орков. Дуги стальные арбалета тоже я извел в труху ударами холода, а его ложе уже догорало в костре. Пришлось потратить около трех десятков выбросов, прежде чем я решил, что сделал достаточно. Лес всё ещё выглядел местом бойни, однако некоторые приметы исчезли под осколками льда и грязи.
Последней я положил в костер свою старую самодельную булаву. Обрубок дерева с гвоздями смотрелся жалко даже рядом с раздавленным ложе арбалетом.
— Ты служила верой и правдой, — сообщил я ей. — Особенно когда попадала.
Огонь пошёл по древесине, забрался в трещины. От моего самодельного оружия в итоге останутся одни гвозде в пепле. Тащить обе булавы было выше моих сил, а пристраивать старую в надёжное место, выше моего терпения, да и мало ли, кто-то в пригороде мог запомнить меня с этим уникальным оружием.
Хорошую орочью я привязал к мешку. После этого натянул на раттуса кусок огромной рубахи орка, завернул его в разодранную куртку и попытался поднять.
Попытка удалась. Мне сразу захотелось отменить своё решение.
Раттус был небольшим, но живое тело быстро напомнило, чем отличается от связки дров: голова заваливалась, руки цеплялись за ремни, вес приходилось постоянно перехватывать. Мешок съезжал с плеча, булава била по бедру, а сломанные рёбра реагировали на каждое движение с обидчивостью богатого торговца, которому предложили честную цену.
Я выбрался из ложбины, несколько раз остановился, затем побрёл между деревьями в сторону города. Силы у этого тела было немного. Зато выносливость, как я постепенно выяснял, превосходила человеческую. Там, где мой прежний организм уже потребовал бы лечь и пересмотреть жизненные цели, гоблинский продолжал идти. Очень недовольно, с болью и одышкой, но продолжал.
Примерно через версту я опустил раттуса под дерево и сам осел рядом почти таким же бездыханным телом. И это ведь на меня могли выйти скелеты еще.
— Всё, — выдохнул я. — Доброе дело закончилось. Дальше начинается издевательство.
Спутник слабо засопел. Я посмотрел на его морду, торчавшую из чужого воротника.
— Если ты умеешь превращаться во что-нибудь поменьше, сейчас самое время.
Он не воспользовался предложением.
Пришлось искать другой выход. Несколько крепких веток нашлись неподалёку. Я обрубил сучья, связал две длинные жерди поперечинами и растянул между ними плащ. Тот самый, за который совсем недавно отдал Илафу двадцать медяков. Аж двадцать медяков!
Некоторое время я смотрел на ткань с чувством, почти похожим на скорбь. Потом уложил раттуса, пристроил мешок так, чтобы тот не давил ему на грудь, и примерил волокушу. Задние концы жердей скользили по земле, передние можно было поднять и тянуть за собой. Получилось криво, некрасиво и гораздо удобнее, чем нести всё на собственной спине.
— Ты уж выздоравливай, — сказал я. — В тебя вложен хороший плащ. Теперь я заинтересован лично.
Дальше дорога превратилась в череду корней, промоин и остановок. Я выбирал места поровнее, перетаскивал волокушу через упавшие ветки, возвращался, когда соскальзывал мешок, и всякий раз проверял, дышит ли мой пассажир. Несколько раз мысль бросить его возвращалась с пугающей настойчивостью. Она возникала особенно ясно, когда дерево цеплялось за дерево, под рёбрами вспыхивала боль, а впереди начинался очередной подъём. Тогда раттус издавал тихий сиплый звук, и я снова брался за жерди. Он не умел просить о помощи в таком состоянии. Дыхания вполне хватало. И где-то глубоко внутри я кажется решил, что брошу его, только если нарвусь на нежить.
Стемнело раньше, чем показались городские огни на стене. Лес постепенно утратил глубину, превратился в тесную чёрную массу стволов. Я прислушивался к каждому шороху и старался не думать, насколько беспомощным окажусь, если сейчас из кустов выйдет хотя бы тройка скелетов. Маны хватало. Рук — уже нет. Вообще, чем дольше я жил в мире Гарма, тем отчётливее замечал одну местную особенность: здесь было невероятное количество разумных рас и поразительно мало желания пользоваться разумом вместе. Люди, гоблины, орки, эльфы, дворфы, крысы на двух ногах — все умудрялись торговать, драться, любить, обманывать и ненавидеть соседей, пока за стенами нежить доедала остатки мира.
Судя по рассказам, мёртвые захватили большую часть континента. Может, и не одного. Хороших карт у меня не было, а расспрашивать путешественников о дальних землях обычно мешало то, что они предпочитали рассказывать, как чудом вернулись из ближних.
— Казалось бы, общий враг, — пробормотал я, вытаскивая жердь из канавы. — Самое