Пять секретов врача-попаданки (СИ) - Ольга Иконникова

Муромцев подошел к нему ближе, отстранив Татьяну Петровну.

— Можете ли вы что-то сделать для Георгия Николаевича, доктор?

Тот замотал головой:

— Никак нет, ваше сиятельство. Я лишь могу давать ему обезболивающее. Если, конечно, он вообще придет в себя.

Муромцев сразу потерял к нему интерес и посмотрел на пристава.

— А вы, господин Ермолов, с какой целью прибыли сюда?

— Это я его вызвала, Андрей! — громко сказала Туманская. — Я не могла позволить, чтобы действия этой девицы остались безнаказанными.

— Вы полагаете, тетушка, это мадемуазель Ларина уронила на дядюшку часы? — его брови удивленно взметнулись.

— При чем здесь это, Андрей? Наверняка это всего лишь случайность. Стоит ли его благородию на это отвлекаться? Я же говорю об операции, которую сделала эта мадемуазель! У нее не было на то никакого разрешения!

Их не интересовало происшествие с часами. Потому что его расследование могло бросить тень на одного из них, а они не могли этого допустить.

Я горько усмехнулась. Было обидно, что преступник так и останется безнаказанным.

— Ну, почему же не было разрешения? — вдруг возразил Муромцев. — Оно у нее было. Я ей его дал.

— Что ты такое говоришь, Андрей? — возмутилась Туманская.

И я тоже не могла поверить своим ушам. Наверно, это была слуховая галлюцинация.

— Я говорю, что дал ей разрешение на операцию после того, как господин Захаров сказал, что до больницы мы дядюшку не довезем. Раз лечащий врач признал, что положение было столь тяжело, то не разве не должны были мы рискнуть и постараться хоть как-то помочь его сиятельству?

Я ничего не понимала. Я же прекрасно помнила, что никакого разрешения он не давал. Так почему же он сейчас решил солгать?

Я увидела, как просветлело лицо Веры.

— Это ведь значит, что Анна Михайловна не сделала ничего дурного, правда?

Татьяна Николаевна недовольно хмыкнула.

— Ты не должен был так поступать, Андрей! Мы с тобой не врачи, и в этом вопросе нам следовало бы положиться на Василия Петровича — ему лучше знать, как надлежит поступать в такой ситуации.

— Но дело уже сделано, тетушка, — возразил он, — и теперь нет никакого смысла рассуждать, правильно ли я поступил.

Я покосилась в сторону Захарова. Он-то точно знал, что никакого дозволения на операцию князь мне не давал. Вот только скажет ли он это вслух или предпочтет промолчать? Он предпочел промолчать.

— Значит, вопрос решился? — уточнил пристав. — И никаких оснований для обвинения мадемуазель Лариной нет?

Мне показалось, что он был чрезвычайно доволен этим обстоятельством.

Туманская не нашла, что ему возразить, и, недовольно поджав губы, развернулась и пошла прочь.

— Могу ли я увидеть дядюшку? — спросила Валерия.

— Никак нет, — ответила я.

— Я спрашиваю не у вас, мадемуазель, а у доктора!

Но на сей раз Захаров меня поддержал.

— Будет лучше Георгия Николаевича пока не тревожить.

Порошина хмыкнула и тоже удалилась.

— Мадемуазель Ларина, ваше сиятельство, господин доктор, — обратился к нам Ермолов, — мне надобно задать вам несколько вопросов.

— Какие могут быть вопросы, ваше благородие? — резковато спросил Василий Петрович. — Вы же сами сказали, что всё разрешилось.

— Разрешился вопрос относительно операции, сделанной мадемуазель Лариной, — возразил пристав. — Но насколько я понял, граф Туманский этой ночью получил странную травму, которая едва не стоила ему жизни.

Я с облегчением вздохнула. Я не была уверена, что он выявит эту причинно-следственную связь. Вряд ли Туманская в своем рассказе акцентировала внимание на упавших часах.

— Стоит ли об этом сейчас? — спросил Захаров. — Сейчас куда важнее позаботиться о самом Георгии Николаевиче.

— Я не намерен вмешиваться в вашу работу, доктор, — холодно сказал Ермолов. — Но и вам не советовал бы вмешиваться в мою. У нас и прежде были подозрения, что на жизнь графа покушались. Теперь же мы получили этому дополнительное подтверждение, и я не могу оставить без внимания этот факт.

— Вы совершенно правы, ваше благородие! — кивнул Муромцев. — Но я надеюсь, вы соблаговолите немного нас подождать. Вас проводят в гостиную и принесут чаю.

Пристав не стал спорить и направился вслед за горничной в гостиную. Мы же вошли в мою комнату.

Это было немного неловко, и ни одна приличная барышня этого времени не позволила бы мужчинам переступить порог своей спальни. Но сейчас я не намерена была думать о подобных пустяках. Напрямую в комнату графа я их провести не могла.

— Сначала вымойте руки, — потребовала я.

Захаров закатил глаза, давая мне понять, что он думал о подобной предосторожности, но всё же опустил руки в таз с водой, а потом тщательно вытер их полотенцем. Те же манипуляции проделал и князь.

Я решила позволить Муромцеву увидеть дядюшку — он всё равно бы не отступил, а спорить еще и с ним я не хотела. Я только попросила его не подходить слишком близко ко кровати.

В спальню его сиятельства я заходила со страхом. Боялась не услышать его дыхания.

Но нет, дыхание графа было глубоким и ровным, совсем не похожим на прежнее судорожное хрипение. А на его щеках проступил слабый, едва заметный румянец. И даже лоб стал сухим.

Тут я заметила, с каким ужасом Муромцев смотрел на нижнюю часть живота дяди. Вернее, на серебряную катетерную трубку, которая оттуда торчала и из которой в специально поставленный для этого сосуд капля за каплей падала сукровица.

Туда же смотрел и Захаров.

— Это противоестественно, сударыня, — выдохнул он. — Серебро остудит внутренности, вызовет спазм жизненных соков. Кровь должна сворачиваться внутри раны, чтобы запечатать уязвление. Вы же даете ей вытекать наружу.

Я устало потерла виски. Мне стоило большого труда не сорваться на лекцию по патофизиологии.

Я наклонилась и осторожно коснулась пальцами живота графа. К моему облегчению брюшная стенка больше не напоминала камень. Мышцы расслабились, живот был мягким. Это означало, что перитонита нет. Серебряный дренаж сработал как надо.

В этот момент веки Туманского дрогнули. Он медленно открыл глаза, мутным взором обвел потолок с лепниной. Потом увидел меня.

— Пить… — слабо прошелестел он. — Анна Михайловна, почему так тихо?

Я растроганно улыбнулась и взяла его за руку. На запястье ровно стучал пульс.

Потом я взяла со стола стакан, зачерпнула ложечкой немного воды, поднесла к пересохшим губам его сиятельства. Он попросил еще, но я мягко отказала. Больше ему пока было нельзя.

Он снова закрыл глаза.

Захаров так и не решился подойти ко кровати, хотя приближаться к ней я запретила не ему, а Муромцеву. Наверно, он сам решил держаться от пациента подальше на тот случай,