Роберт Фреза - Русский батальон

– Ах, милый, добрый Ханс! Я не командую солдатами. Солдатами командует Руди. Я говорю Руди, чего я от них хочу, а он заставляет их сделать это. Иногда.

Он бросил гальку в море.

– Мой любимый подполковник предложил мне отдохнуть. Уйти в море я не могу, вот и сижу здесь, на берегу. Я говорил, чтсв Чибут можно ходить под парусом?

Он потыкал рюкзак тростью.

– А что здесь?

Ханна открыла рюкзак. Там обнаружился походный столик и корзинка с ленчем.

– Какой сыр ты предпочитаешь? – спросил капитан.

– Ох уж этот Ханс!

– Это несправедливо. У него есть свои хорошие качества. Правда, сейчас не вспомню, какие именно, но они есть, это точно!

– А ты еще хуже него.

– Ну, что ты! У него талант на этот счет. А мне практики не хватает.

Она села рядом с ним и улыбнулась.

– Вообще-то Катерина говорила мне об этой корзинке.

– Кто?

– Катерина. Повариха ваша.

Повариху даже ее собственный муж звал не иначе как Каша. Санмартин рассмеялся.

– А что, подполковник Верещагин тебя действительно отпустил на весь день? – спросила она.

– Именно так. Подполковник Верещагин очень заботится о своих подчиненных.

Санмартин аккуратно отложил свою тяжелую трость из кебрачо и взял себе манго.

– Каждые три месяца он отсылает майора Хенке посидеть на берегу с удочкой. Возможно, это некий символ, но я никогда не понимал, в чем его смысл. Полярник, майор Коломейцев, не выпускает из рук бразды правления ни на секунду. Он работает семь дней в неделю, сорок восемь часов в сутки, так что кажется, что он не человек, а робот. А вдруг исчезает – и только Варяг знает куда.

– А ты?

– А я просыпаюсь однажды утром, осматриваюсь вокруг и. говорю Хансу: «Ханс, сегодня суббота в Чу-буте». Ханс цитирует по-немецки что-нибудь глубокомысленное, из Томаса Манна или Шопенгауэра, и я ухожу. Но Варяг знает, когда наступит «суббота в Чубуте», за три дня до того. Опять же Ханс, – продолжал он, вытерев губы вышитым платочком, подаренным Ханной. – Когда-нибудь он будет очень хорошим командиром. Если я его раньше не пристрелю. Но ему не хватает практики. Это объясняет, почему я здесь, а не там? Или мне надо выдумать еще что-нибудь?

Ханна рассмеялась.

– Этого достаточно. Ты хорошо выглядишь.

– Да? А я себя чувствую голым. Она снова рассмеялась.

– А почему пришел именно сюда?

– Море… Небо… Морской бриз… Наверно, потому, что все это напоминает мне Яву.

– Яву?

– Ява – это такой дивный остров, богатый и густонаселенный. К югу от Калимантана, к северу от Австралии, к юго-востоку от Азии…

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

– А почему ты улыбаешься?

– У нас там был пляж – точь-в-точь как этот. Мы повсюду развесили объявления типа «Запрещается все на свете» и правила пользования пляжем. Впрочем, Варяг быстро отучил меня от этой дурной привычки.

– А как насчет прочих дурных привычек? Капитан кашлянул.

– Ты знаешь, как я впервые познакомился с Варягом? Я присоединился к батальону в какой-то жуткой дыре. Подъехал к нему, выпрыгнул из машины, отдал честь и представился четко, как на параде, все по уставу!

– Да что ты говоришь!

– Честное слово! Он минут пять выбивал свою трубочку. Потом взял меня за локоток и отвел в третье отделение девятого взвода. Они сидели на песке и выглядели как настоящие пираты. А Варяг им говорит: «Ну что ж, ребятки. Собирайтесь. Это ваш новый командир, лейтенант Санмартин. Отправляйтесь с ним в вади Фахед-аль-Рашид (вади – это что-то вроде ущелья, пересохшее русло) и имейте в виду, что я хочу видеть его у себя в среду, так что постарайтесь его не потерять по дороге». Должно быть, я пялился на него как баран на новые ворота, потому что он сказал: «Ну что, лейтенант, время – деньги. Увидимся в среду». И через десять минут я уже пер на себе десять кило песку и проклинал всех его предков до седьмого колена. Ну, разумеется, я потом сыграл точно такую же шутку с Хансом.

– Да что ты!

– Честное слово! Когда он вернулся, глаза у него были красные, как у кролика. Он был весь пыльный и чумазый, как черт, но тем не менее отдал мне честь по всем правилам и доложил: «Сэр, патруль одиннадцатого взвода ваше задание выполнил!» Я вообще-то трубку не курю, но одолжил для такого случая. Я выбил ее об колено и сказал: «Привет, Ханс. Ну, как прогулочка?» Ох и зол же он был!

– А это не было опасно?

– Дорогая моя! Наши патрули ходили – по этому вади семь с лишним месяцев и ни разу ни на кого не напоролись. Собственно, это было одной из причин, отчего Ханс на меня так разозлился. Война на Ашкрофте была ужасно скучной. Ножки раскладываются наружу и вниз, – добавил он, указав на столик.

– Расскажи об Ашкрофте, – попросила Ханна, пропустив его указания мимо ушей.

Он поднял глаза к небу и вытянул руки перед собой, внимательно разглядывая их при свете солнца.

– Ашкрофт – это ад, – сообщил он совершенно будничным тоном. – Днем там жарко, как в пекле, а ночи холодные, как поцелуй дьявола. У меня были часы – матушкин подарок. На второй день они встали – кристалл не выдержал. Высшая форма тамошней жизни – одноклеточные водоросли. Да и то мой друг, морской биолог, не был уверен, что они туземного происхождения.

Ханна достала из корзинки какой-то деликатес, завернутый в бумагу.

– Не спрашивай, не знаю, – ответил капитан на незаданный вопрос. – Какое-то творение Каши. Ну так вот. Через некоторое время после того, как там поселились люди, моря уже кишели амебами, диатомами, инфузориями, радиоляриями и хрен знает чем еще.

Ханна отставила в сторону вино и откупорила две бутылки легкого пива. Санмартин взял одну из них.

– Мы жили в респираторах. Днем пластик таял, а к полуночи делался хрупким от мороза. Я видел одного мужика – он сжег себе сетчатку. Зеленый был, только с корабля сошел. Нет, на солнце он не смотрел. Ему хватило того, что отражалось от скал.

Он отхлебнул теплого пива.

Ханна зажмурилась и снова открыла глаза.

– Когда я думаю о пустыне, мне представляется жара, пески, пальмы… Верблюды…

– Там было четыре вида пустынь. Каменные пустыни – ни проехать, ни пройти; ледяные пустыни – туда даже рабочие-рабы не совались; песчаные пустыни и пыльные пустыни. В песчаных пустынях, когда дует хамсин, песок обдирает краску и царапает стекло. Но местами песок такой крупный, что ветер не может поднять его высоко. Мы, бывало, садились на холмике и смотрели, как песок волнуется под ветром, словно рожь. А пылевые пустыни…

Он на миг умолк и коснулся ее руки. Ее кожа покраснела.

– Пылевые вихри – это смерть. Самые большие достигали десяти метров в высоту и сотни километров в поперечнике. Не убежишь, не спрячешься. Мелкие пылинки въедаются в респиратор. А самые мелкие проникают внутрь и разъедают легкие. От пыли и статического электричества отказывают машины. Каждый день мы думали, что сегодня мы наконец сотворим что-нибудь непоправимое и уже не выберемся отсюда. Однако же выбрались!