Повелитель Хаоса. Том 2 - Илья Соломенный

Макс ухмыльнулся и примирительно поднял руки, и они с Настей вышли.

Я же чуть очковал, буду откровенным. Нестабильная сонная аномалия — далеко не то же самое, что контролируемое погружение в капсуле!

Тем временем Ира подняла руки к затылку и развязала повязку.

Я ни разу не видел Иру без неё!

Капитан медленно опустила шёлковую ленту на колени и подняла голову.

Глаза под повязкой не было.

Вместо него было… окно. Другого слова я даже и не знаю как подобрать! Тёмное, глубокое, фиолетовое, как ночное небо далеко за городом. Без зрачка, без белка, без радужки — просто провал в космос, блин… И в этой фиолетовой глубине мерцали крошечные точки, будто звёзды, которые медленно плыли, гасли и загорались снова.

Я не удержался и посмотрел на это окно в концентрации — и сразу пожалел. Оттуда тянуло тем же, чем от Пелены — какой-то невероятной глубиной, будто заглядываешь в колодец, у которого нет дна.

— С двенадцати лет, — спокойно сказала Ира, — Повязка не прячет его, а держит. Без неё я всё время немного в чужих снах. Вижу краем глаза, что снится людям вокруг. Вот как сейчас.

Она посмотрела в лестничный пролёт, туда, где на ступеньках спал мальчишка с ранцем, и её фиолетовое окно на мгновение вспыхнуло ярче.

— Он видит вечер. Окна. Небо. Все они видят одно и то же… Знаешь, что самое смешное в моём даре, Рублёв? — вдруг сказала Ира, не глядя на меня, — Сновидцы ходят по чужим снам, как по улицам — можем зайти в любой. Можем подсмотреть, подтолкнуть, разбудить. А своих снов не видим, никогда. Закрываю глаза — и темнота. Утром открываю — и снова ничего.

Она провела большим пальцем по шёлковой ленте на коленях.

— Пятнадцать лет — и ни одного своего сна с той долбаной ночи.

С какой «той долбаной (она и ругаться умеет!)» ночи, она не сказала. А я не спросил.

— А в «Лифте» мне их показали, — тихо закончила она, — Маму, папу, блины на кухне. Будто кто-то вернул мне кусок моего собственного сна. Я понимала, что это неправда. Всё понимала. И всё равно села за тот стол.

Теперь я понял, почему она тогда осталась. Почему сказала «это моё», почему не пошла с нами. Это было не любопытство и не храбрость. Это был человек, которому пятнадцать лет не давали воды, а потом налили целый бассейн…

Мне захотелось сказать ей, что я понимаю. Что у меня тоже есть то, что мне однажды показали и забрали. Лица родителей в стеклянных ветвях, острова под двумя солнцами, Даша…

Но я промолчал — потому что тогда пришлось бы рассказать всё.

— Поэтому у тебя повязка такая… серая в последнее время? — спросил я вместо этого.

Ира впервые за последнее время улыбнулась.

— Глазастый… Давай, садись рядом.

Я сел на ступеньку рядом с ней. Каменная, холодная, пахнущая хлоркой. Не самая удобная кровать в моей жизни, но бывали и хуже.

Кольцова достала из кармана маленький кругляш из тусклого серого металла, грубо склёпанный, с проволочной оплёткой и тремя гнутыми зубцами по краю, сжала его в кулаке, и вокруг нас вспыхнул купол — неровный, бледный, будто сшитый из лоскутов.

— Щит на всякий пожарный, — произнесла Ира, и взяла меня за руку. Пальцы у неё были ледяные.

— Слушай внимательно, Рублёв, — сказала она, — Я засну первой и потяну тебя за собой. Не сопротивляйся. Будет похоже на то, что падаешь, и это нормально. И самое главное…

Она сжала мою ладонь крепче.

— Не отпускай мою руку. Что бы ты там ни увидел, кто бы тебя ни звал. Если отпустишь — мы потеряемся. И я не уверена, что смогу тебя найти.

— Понял.

— Точно?

— Точно, капитан.

Ира кивнула, откинула голову к стене и закрыла свой единственный обычный глаз.

Падение в сон было совсем не таким, как в капсуле — там меня выключало, будто кто-то щёлкал рубильником, а потом выдёргивало из тела, как пробку из бутылки. Здесь же всё было мягче.

Сначала потяжелели веки, потом руки, потом ступенька подо мной стала тёплой и податливой, как перина. Звуки подъезда поплыли и растянулись, и только потом я начал падать.

Медленно, как перо, как лист с дерева — и всё это время я чувствовал в ладони Ирину руку. Холодную, крепкую, единственную твёрдую вещь в мире, который вокруг меня растворялся.

Когда я открыл глаза, мы стояли на той же лестнице. Тот же подъезд: облупленная зелёная краска, перила, почтовые ящики внизу, запах кошек. Только тусклые лампочки под потолком светили тёплым, медовым светом, а в окне на лестничной клетке был вечер. Поздний, хотя мы зашли в подъезд в одиннадцать утра.

Я посмотрел на свою грудь, руки и ноги, и увидел их — тело никуда не делось! Не как в капсуле, где я был только взглядом.

Повернувшись к Ире я замер.

Повязки на ней не было — и страшного глаза тоже. Оба были обычными, даже не жёлтыми, а серыми глаза, совершенно одинаковыми.

Капитан поймала мой взгляд и спокойно сказала:

— Во снах так всегда. Это тот цвет, какой у меня был до того, как я стала резонантом. Не отвлекайся.

Мы пошли вверх — Ира впереди, я за ней, не разжимая пальцев.

Лестница никак не кончалась — пролёт, площадка, пролёт, площадка… Пятый этаж, шестой, седьмой… На табличках цифры сменяли друг друга: десятый, двенадцатый, двадцатый… А вверху, в узком просвете между перилами, лестница уходила дальше, в синеву, и не было видно, где она кончается. Девятиэтажка, у которой нет конца, блин…

И на каждой площадке двери квартир были распахнуты настежь. За ними был тот же поздний вечер. Горел свет, на кухнях кипели чайники, где-то бормотал телевизор, где-то играло радио.

И в каждой квартире у окон стояли люди.

Мужчины, женщины, дети, старики, в халатах, в майках, в пижамах. Каждый у своего окна, лицом к стеклу. Неподвижно и молча, будто ждали чего-то…

На площадке хрен знает какого этажа я увидел того самого мальчишку с ранцем. Он стоял у окна на лестничной клетке, и смотрел наружу, запрокинув голову. Чуть дальше у стены стоял сновидец Бюро, бледный, в форме, и тоже смотрел.

Все смотрели в одну сторону.

Жуть какая…

Мы подошли к окну на площадке и посмотрел туда же.

Над крышами Чертаново, над тёмными коробками соседних домов, над огнями Варшавки висело небо — синее, глубокое, без единой звезды. А вместо луны в нём висел кристалл.

Огромный,