Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Напутствие.

Княгиня Светлолика (поднесла каждому краюху хлеба с солью на расшитом полотенце):

– Хлебом‑солью путь ваш благословляем! Возвращайтесь с победой да со Славой!

Старейшина рода, дед Доброслав (трясущейся рукой коснулся их плеч, голос – как скрип двери, за которой тайны):

– Крепче держитесь дружка за дружку! Родная кровь – опора в лихую годину!

Лесогор (последним, глядя каждому в глаза):

– Слушайте ветер. Чувствуйте воду. Доверяйте зову сердца и знакам Богов. Велес в глубине – ваш проводник. Стрибог в парусах – ваш попутчик. Перун в мужестве – ваш щит. Лада в любви – ваш свет. Идите! И да пребудут с вами Слава Богов и Сила Предков! Ступайте!

Встреча с варягами

Пристань Ладоги гудела, как растревоженный муравейник. Дубы‑ладьи и лодки‑однодревки покачивались на мелкой волне. Воздух густо пах рыбой, дёгтем, смолой, водорослями и свежей стружкой. Крики грузчиков, скрип блоков, плеск воды, смешанный говор – музыка жизни и пути.

Наши герои, нагруженные, но не согнутые, пробирались меж бочек, сетей и связок товара, ища парус со знаком Стрибога. И увидели.

У дальнего, крепкого причала стояла не промысловая лодчонка, а настоящая Боевая Ладья!

Её корпус был не долблёным из единого ствола, а дощатым, наборным – клинкерным. Дюжины дубовых поясьев (досок обшивки) внахлёст, скреплённые витыми медными заклёпками, чьи шляпки блестели, как чешуйки. Каждый пояс был вытесан топором и скоблён до гладкости, пропитан горячей смолой и расплавленным воском, отчего дерево отливало тёмным, почти чёрным золотом.

От мощного, выгнутого, как грудь лебедя, форштевня (носовой балки) шли резные балясы (рёбра шпангоутов), создавая каркас невероятной прочности. А на носу, венчая всё это великолепие, красовался головной убор – вырезанная из цельного корня векового дуба насесть в виде головы коня.

Посредине ладьи возвышался могучий щегло (главная мачта), клеёная из отборного дуба. К нему крепились валы‑воробы (реи). На главном валу – ветрило (парус). И на нём – вышитый ярко‑синей нитью знак Стрибога: восемь лучей, сходящихся в круге, – символ всех ветров света, повиновение стихии.

На корме, выше человеческого роста, возвышалось кормило (рулевое весло) – настоящее произведение искусства. Его широкую лопасть, способную удержать напор любой волны, охватывала резная рукоять, увенчанная личиной Берегини – женским ликом, оберегающим судно на просторах водных и межмирных.

Эта ладья не просто ходила. Она покоряла воду. Её упоры для вёсел (уключины) были вырезаны в форме волчьих голов, словно вцепившихся в борт. Её палуба, настеленная из еловых плах, была испещрена насечками против скольжения, истёрта до блеска сотнями ног. От всей неё веяло не просто смолой и деревом – от неё веяло силой. Силой леса, отдавшего на неё свои лучшие стволы. Силой кузнецов, выковавших заклёпки. Силой ладейных дел мастеров, вложивших в неё знание, доставшееся от отцов, дедов и прадедов.

У борта ладьи, спиной к ним, стоял мужчина. Богатырь – иного слова не подобрать. Плечи – косая сажень, стан – дубовый столб, но не неуклюжий, а исполненный моряцкой ловкости. Одет в прочную кожаную куртку, широкие синие штаны, заправленные в высокие сапоги из тюленьей кожи. На поясе – длинный нож в ножнах. Волосы цвета спелой ржи были стянуты очельем из китовой жилы, открывая загорелое, обветренное лицо с хитрыми глазами морского волка и широкой, добродушной улыбкой. Он что‑то командовал морякам (крепким парням в схожей одежде), голос – звучный бас, перекрывающий шум пристани.

Артём шагнул вперёд, опираясь на посох, рюкзак побрякивал.

Артём:

– Мир дому вашему, кормчий! Мы – от князя Всеслава и волхва Лесогора! По делу великому! Ищем ладью под парусом Стрибожьим и её хозяина!

Мужчина обернулся. Его голубые глаза, как вода в ясный день, окинули троицу оценивающим, но доброжелательным взглядом. Увидел крепкого Макса с топором, ловкую Лизу, сосредоточенного Артёма с посохом – и улыбка стала шире, искреннее. Он спрыгнул с ладьи на причал легко, как кот.

Богатырь:

– А, гости желанные! Ждал вас! Лесогор словечко прислал с чайкой утренней! – Он хлопнул себя по груди ладонью, звук – как удар в барабан.

– Аз есмь – Садко! Море – дом мой, ладья – жена, ветер Стрибогов – брат названый! На «Морской Удаче» ваша дорога станет короче! Добро пожаловать на борт, путники! Попутный ветер уже надувает ветрило! Готовы ли к пути?

Он протянул огромную, мозолистую руку сначала Артёму, потом Максу – рукопожатие за предплечье было крепким, честным, как удар топора о щит в клятве. Его глаза светились отвагой, опытом и капелькой здорового авантюризма. В его присутствии даже грозная перспектива Ледяной Бездны казалась преодолимым приключением.

«Морская Удача» – ладья – покачивалась у причала, словно нетерпеливый конь. Парус Стрибога лениво наполнялся утренним бризом с озера. Начинался путь. Настоящий. Опасный. Неизведанный. Но – под знаком Ветра и с улыбкой Садко‑богатыря на борту.

Песня ветров и стальные мышцы.

Солнце, поднявшееся выше, било ослепительными бликами по глади Ладожского озера. «Морская Удача» стояла носом к просторам, но парус Стрибога висел бессильно, как тряпка. Ветра не было. Или, вернее, он дул – упрямо, встречно, с юга, швыряя в борт мелкую, колючую волну. Моряки – несколько коренастых, закалённых в штормах мужей с лицами, как дублёная кожа, – переглядывались, но молчали. Их взгляды были устремлены на корму.

Садко не ругался, не суетился. Он стоял у кормила (высокого рулевого весла), его голубые глаза сузились, изучая небо, воду, напряжение в снастях. На его лице играла не досада, а сосредоточенная усмешка мастера, которого вызов лишь раззадоривает. Он кивнул старшему – бородатому великану со шрамом через глаз.

Садко (басом, спокойно, но так, что слышно на носу):

– Громобой! Понукай щенков! Принайтовить всё, что брякает! Встречняк крепчает! Будет качка! – Он спрыгнул с кормового помоста и уселся прямо на палубу, спиной к мачте. – А мне… помолчать надо с Ветрогоном!

Он достал из сундука, прибитого к палубе, гусли. Не игрушечные, а вещь серьёзную: корпус из морёного дуба, струны из жил морского змея (как утверждал сам Садко), гриф украшен резьбой в виде волн и летящих птиц. Пальцы Садко, толстые и сильные, коснулись струн. И полилась… не мелодия, а зов. Песня Стрибогу, древняя, как само море, мощная, как удар штормового вала.