Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Коней своих вороных распусти!

Не Полуденик нам надобен!

Не Ворон злой с Закатных гор!

Встань, Холодник с Севера! Ясный брат!

С Востока‑Солновсхода гони нам Ладу!

Надуй ветрило – тугие щёки!

Понеси ладью – стрелу пернатую!

Сердцем зову! Гусли гудят!

Дорогу дай по Пути Гостевому!

Чтоб волны‑девицы кланялись в пояс!

Чтоб глуби‑чудовища путь уступали!

Стрибог‑Сокол! Крылья расправь!

Вей нам в спину – в тёплые дали!

Слава Тебе, Владыка Воздухов!

Волю Твою – ветер понесёт!

ГОЙ!»

Песня не пелась – она изливалась из груди Садко, вибрировала в струнах, резонировала с деревом ладьи. Воздух загустел. Моряки, взявшись за плечи друг друга в братском ухвате, замерли, как изваяния, но в их глазах горел знакомый священный трепет.

И случилось чудо, небыстрое, но неотвратимое. Встречный ветер с полудня (юга) будто споткнулся. Порывы стали рваными, неуверенными. А потом… со стороны восточного берега, из‑за лесистых холмов, потянул новый ветер. Сначала робкий, тёплый, пахнущий согретой солнцем хвоёй. Потом – крепчающий, холодный с северо‑востока, уверенный. Он ласково потрепал беспомощный парус… и вдруг наполнил его! Стрибожье полотнище надулось, как грудь богатыря перед криком, стало тугим, непокорным, живым! Ладья вздрогнула всем корпусом и подалась вперёд, разрезая встречную волну острым носом!

Садко (вскочил, гусли за спину, голос – раскат грома, полный торжествующей ярости):

– ВЯТЬ!!! ПОШЛА!!! ДЕРЖИ КУРС, ГРОМОБОЙ! НА ЮГ‑СОЛНЦЕПЁК! К ЧЁРНЫМ ВОДАМ! ВЁСЛА ПОД НАПОР! ЗАРЯДКА ДЛЯ МОРСКОГО ЗМЕЯ!

Дружина взорвалась действием. Это был не труд – танец стали, дерева и воли. Громобой стоял у рулевого весла, впиваясь глазами в линию горизонта, его руки, толще дубовых сучьев, держали тяжёлый рычаг с нечеловеческой устойчивостью. Он не кричал – свистел коротко и резко в костяной варган, висевший у шеи. Каждый свист – приказ, понятный без слов.

Два коротких – четыре гребца на левом борту (Стрела, Волкодав, Ярило, Кречет) впились в длинные гребки‑вёсла. Мышцы вздулись буграми, спины напряглись в одну линию. Вёсла взревели, вонзились в воду идеально синхронно. Ладья рванула влево, выравнивая рысканье.

Один протяжный – правобортные (Буян, Сокол, а с ними, к их удивлению и восторгу, Макс!) вскинули вёсла. Макс, схватив бревно‑весло как игрушку, зарычал от удовольствия, вкладывая в толчок всю свою богатырскую мощь. Его лицо сияло дикой радостью боя со стихией.

Три отрывистых – носовая пара (Берсерк и Вихрь) короткими, мощными тычками рубили встречные волны‑гребни, не давая им захлестнуть палубу. Брызги летели алмазной пылью.

Садко метнулся по палубе, ловкий, как рысь. Одним взглядом проверил натяжку шкотов, удерживающих парус, поправил узлы. Крикнул Лизе, стоявшей у мачты, зачарованной зрелищем:

– Красавица! Держись за канат крепче! Не пускай ветер шалить с парусом!

Кивнул Артёму, чей взгляд был устремлён не на воду, а вглубь: он чувствовал силу ветра, пульс волн, ярость работы команды как единый поток энергии, которым можно было управлять… если знать как.

Ладья не шла – она летела. Уже не плыла – неслась, оставляя за кормой кипящий белый след. Встречный ветер был сломлен, попутный дул ровно и сильно. Парус Стрибога гордо выпячивался, словно живое существо. Солнце, поднявшееся в зенит, заливало палубу ослепительным светом, играло на мокрых спинах гребцов, на оружии, на резных головах коней. Воздух гудел от скрежета вёсел в уключинах, напряжённого дыхания, воплей чаек, свиста ветра в снастях и мощного, ритмичного напева, который завёл Громобой, – грубой, простой, но заразительно бодрой песни о дальних походах и верных побратимах. Макс подхватил её, ору что‑то невпопад, но с таким неистовым задором, что ладейщики лишь ухмылялись и гребли сильнее.

Лиза, прижавшись к мачте, смеялась, чувствуя бешеную скорость, солёные брызги на лице, единство с этой стальной дружиной и могучим судном. Артём стоял рядом с Садко на корме. Его рука сжимала дубовый посох. Он смотрел не на воду, а внутрь – ощущая, как Алатырь‑Кристалл в его голове резонирует с пульсом ладьи, с силой ветра, с яростью Макса, с ясностью Лизы. Он чувствовал дорогу. Длинную. Опасную. Но верную.

Садко положил тяжёлую руку на плечо Артёму. Его глаза светились уважением и азартом морского волка, видящего в шторме не угрозу, а вызов.

Садко (перекрывая гул ветра и песню):

– Держись, Ведун! Это только начало! Путь Гостевой – он не подарок! Но пока Стрибог с нами – дойдём! Гляди!

Он указал вперёд. Ладога, казавшаяся бескрайней, заканчивалась. Впереди виднелась узкая протока – начало великой реки Волхов, что понесёт их на юг. «Морская Удача», подхваченная попутным ветром и яростной силой гребцов, рванула к протоке, как стрела из тугого лука. Она взрезала последнюю высокую волну, взмыла на гребень, показав на миг весь свой стройный, резной боевой корпус, сверкающий на солнце, и… исчезла за поворотом, унося крики дружины, песню ветра и клич: «СЛАВА СТРИБОГУ!»

Остались лишь расходящиеся волны, крики чаек да безбрежная гладь озера, хранящего тайну их стремительного пути. Хождение из варяг в греки началось этим динамичным, брутальным и вдохновляющим уходом в неизвестность.

Через несколько дней

Берег, кострище. Садко чинит сеть, Громобой точит топор. Моряки, Лиза, Артём и Макс жуют вяленую рыбу и дикий лук. Лиза не выдерживает тишины.

Лиза (толкая Артёма локтем):

– Ну что, молчим, как рыбы в садке? Эй, вы, морские волки! Мы тут, как птенцы выпавшие, ничего не смыслим, а вы… вы будто с ладьёй срослись! Как вас ветер на палубу занёс? Расскажите! Макс тут силой своей хвастает, Артём звёзды считает, а я… Я просто слушать люблю истории!

Громобой (не отрываясь от точильного камня, хрипит):

– Хвастает, говоришь? Сила – она не для хвастовства, девонька. Для дела. Как мой шрам. – (Тычет пальцем в шрам через глаз.) – Видишь? Подарок от норвежского ярла в таверне Бергена. Играли мы с ним… в кости, а потом не поделили, чей мёд крепче. Он топором махнул – я головой увернулся. Чуть. Вот и шрам. А он… – (Хмыкает.) – Проснулся через три дня. Без зуба. Моего кулака. После такого… на суше, как‑то спокойнее на море. Садко подобрал, когда я от ярловых дружков по фиорду плыл… на щите. Из вороных досок.

Буян (хлопает себя по колену, смеётся):

– Ха! Щит! Я, братва, на мель попал! На самой первой своей лодчонке! Шестнадцать зим мне было. Думал, ловец я морской! За сельдью погнался – прям на камни! Бум! Сижу, реву, как тюлень. А тут