Я - Красный сын - Николай Миронов

— Явився, студент… А я уж думав, тебя там буквами завалило.

— Зачитался, пап…

— Зачитався он… Не бедокурил нигде?

— Я же дал слово.

— Хм… Молодец. Это по-мужски. Сидай давай. Ехать пора.

И вот так мы снова двинулись домой. Телега мерно покачивалась, пока отец вдруг не спросил:

— Кстати… Чув, шум какой-то был у сберкассы? Говорят, бандита поймали. Руку ему хтось перебив. Сплетничають, мол, кирпичом кинули.

— Да ты что? — я сделал максимально удивленное лицо: — Вот народ дает… Кирпичами уже бросается.

— Время такое, — философски заметил отец, стегая лошадь: — Народ нынче злый, но справедливый… Но! Пошла, родимая!

Злой, но справедливый?

«Интересное сочетание…»

Я бы, пожалуй, перефразировал — раненый и прижатый к стенке, но всё ещё сохранивший человечность.

Мы ехали домой под оранжевыми отблесками заката. Час, два…

Я взирал в сторону красивого горизонта, пока вдруг не подумал об одном деле.

— Пап.

— А?

— А как ты думаешь, если бы Сталин узнал, что в будущем появятся... Ну, скажем… Автомобили, летающие по небу. Что бы он сделал?

Отец усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Сталин? Найшов шо спытать… Опять твои фантазии? Ну, я тоби так скажу… Сталин бы сказав: «Сделайте мне такую машину, товарищ, и шоб к утру была!». А не сделаешь — поедешь лес считать.

— Сурово…

— Таковы времена, сынок. Не будь он суров, нашу землю сейчас топтала бы фашистская мразь.

С этим было трудно не согласиться.

Интересно, как бы отреагировали люди, прошедшие войну и концлагеря, если бы узнали, что спустя несколько десятков лет фашистские идеи снова пустят корни здесь, на украинской земле, залитой кровью их друзей и родных?

Сострадание — не порок. Но быть слишком мягким — ничем не лучше жестокости.

Школа в селе была семилеткой. Туда ходил и Иван, а теперь и я. Почти как в первый раз в первый класс, только не с ранцем и пустой головой, а с багажом знаний из XXI века за плечами и опытом взрослого человека.

Признаюсь, чувство было странное. Хотя и не неприятное. Скорее уж двойственное. С одной стороны — нелепо. Сорокалетний мужик в теле сельского пацана снова сидит за партой, слушает, как скрипит мел по доске, и делает вид, будто для него всё это в новинку. А с другой… Было в этом что-то тёплое. Почти забытое. Что-то от раннего детства, от тех времён, когда мир казался большим, а школьный класс — отдельной вселенной со своими законами, страхами и маленькими победами.

Школа представляла собой длинное деревянное здание, почерневшее от времени, дождей и бесконечных зим. Брёвна рассохлись, местами повело наличники, крыльцо поскрипывало под сапогами так, будто жаловалось на жизнь не хуже старого деда у сельмага. Крыша, крытая тёмной жестью, летом раскалялась так, что в классах к полудню стояла духота, а весной по ней барабанил дождь с таким усердием, будто сама природа пыталась выбить из советских детей лишнюю тягу к знаниям.

В каждом классе, над черной, исписанной мелом доской, висел портрет Ленина. Ильич щурился, словно спрашивал: «Ну что, товарищи, учитесь? Или дурака валяете?».

Классика советской глубинки.

Я сидел на «камчатке». Урок истории.

Учительница, Марья Ивановна, женщина старой, еще дореволюционной закалки, но сдавленная годами и идеологией, монотонно рассказывала о неизбежной победе пролетариата.

— ...и таким образом, товарищи дети, мы видим, что капитализм, раздираемый внутренними противоречиями, неизбежно загнивает. Это историческая закономерность...

Я слушал вполуха, фильтруя пропагандистские штампы. Мой мозг работал в двух режимах одновременно. Один поток сознания фиксировал лекцию (на всякий случай), второй — занимался настоящим делом.

На столе передо мной лежал тетрадный листок в клетку. Со стороны казалось, что я просто рисую каракули от скуки.

На самом деле я чертил будущее.

Не танки. И не самолеты — это всё прошлый век.

Я пытался набросать схему биполярного транзистора нового типа.

Конечно, я не помнил точных заводских чертежей из будущего. Я ведь учитель истории, а не инженер «Intel». Если бы меня спросили неделю назад, как легировать кремний, я бы только пожал плечами.

Но в рукаве у меня было два козыря.

Первый — знание исторического вектора. Я точно знал, где именно ошибаются ученые 50-х, поскольку в прошлом касался этого вопроса в своей диссертации. Они возятся с германием, который не держит температуру. Они делают громоздкие «точечные» транзисторы, похожие на паучков, которые паяют вручную под микроскопом. Я знал, что будущее — за кремнием. И за планарным процессом (плоским, печатным монтажом), который изобретут в 1959-м. Я знал принцип: окисление, фотолитография, травление слоями.

Второй козырь — мой новый мозг.

В библиотеке я «загрузил» в себя учебники по физике твердого тела и химии. Мое сознание, работающее теперь на скоростях суперкомпьютера, мгновенно сопоставило эти сухие формулы 50-х с моей исторической «шпаргалкой».

Я не вспоминал схему. Я её вычислял.

«Если использовать кремний, то нужна оксидная пленка для изоляции. Хм, значит, травим вот так...»

В моей голове вращались трехмерные модели атомов. Я видел, как электроны прыгают через p-n переходы. Я просто рисовал то, что подсказывала мне логика совершенного интеллекта, направляемая знанием из будущего.

Ничего сложного, когда ты знаешь ответ и имеешь мозг, способный вывести решение.

Если я смогу описать это доступным языком, приложить теоретическое обоснование и отправить письмо... Скажем, академику Иоффе? Или сразу в журнал «Радио», чтобы идею не похоронили под горой макулатуры в министерских кабинетах?

Это будет бомба.

Точнее — информационная бомба.

Неплохой способ заявить о себе. Начать карьеру не с позиции грубой силы, а с позиции интеллекта. Опасно, признаю, но без риска я застряну здесь на годы.

— Петров! — резкий голос учительницы вырвал меня из раздумий.

Я встал. Стул неприятно скрипнул. Весь класс, тридцать пар глаз, уставился на меня.

— Да, Марья Ивановна?

— Ты чем там занимаешься? Опять ворон считаешь? Или возомнил, что ты умнее учебника? — она поправила очки, готовясь устроить показательную порку: — А ну-ка, расскажи-ка нам про причины Русско-японской войны.

По классу пробежал смешок. «Ванька-дурачок» (как «меня» иногда называли за задумчивость и молчаливость прежнего «хозяина» тела) обычно в такие моменты молчал и краснел.

Ленка-староста сочувственно вздохнула.

По крайней мере, все полагали, что результат будет тем же.

«Мои школьные времена были не многим лучше, Ваня. Тут