Я - Красный сын - Николай Миронов

— Так точно, отец! — отозвался я, ловко ныряя в толпу.

Библиотека располагалась на соседней улице, в бывшем купеческом доме из красного кирпича. Революция давно смела прежних хозяев, отдав просторные залы с потускневшей лепниной под нужды пролетариата.

Казалось, стены хранили память о больших трагедиях.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую по краям потертым дерматином, и перешагнул порог.

Сразу же на меня обрушилась спасительная прохлада, звенящая тишина и тот самый, ни с чем не сравнимый запах старой бумаги, типографской краски и столярного клея.

Пылинки меж тем лениво танцевали в лучах света, пробивающихся сквозь высокие окна.

— Ха-а… Ностальгия.

Для меня этот запах был очень знаком. Даже слишком. В прошлой жизни, с самой ранней юности, я засиживался в подобных читальных залах. Причина была банальной, с оттенком горечи: из-за врожденных проблем с сердцем я не мог гонять мяч с пацанами во дворе, не мог бегать до одышки, пока не загонят родители. Не мог, смеясь, париться с отцом в бане после тяжелого дня. Малейшая нагрузка отдавалась болью в груди и потемнением в глазах. Мой мир был ограничен больничными палатами, тихими комнатами и вот такими местами для одиноких, затерянных во времени душ.

История увлекала меня, унося в чужие эпохи и жизни, зачастую куда более впечатляющие, масштабные и яркие, чем моя собственная блеклая реальность. Я скакал с монголами по степям, штурмовал Бастилию, стоял за спиной у Бонапарта. Но лишь на страницах книг. Так шли годы. Школа, истфак, аспирантура, кафедра.

Можно даже сказать, что книгам я отдал львиную долю своей души. Быть может, потому я так и не женился? И потому мне теперь, по ту сторону смерти, не к кому было возвращаться? Ни плачущей вдовы, ни детей-сирот. Только стопки непроверенных школьных рефератов на столе в опустевшей петербургской квартире.

Был ли хоть один человек, вспомнивший обо мне? Хоть один, испустивший печальный вздох?

Не то чтобы я жалел себя, но внутри всегда тлело это тяжелое, сосущее чувство — словно всё могло пойти иначе. Ощущение нереализованного потенциала. Вся моя прежняя жизнь была лишь голой теорией, пассивным наблюдением за тем, как другие вершат судьбы мира.

Невольно вспоминался фильм: «Пока не сыграл в ящик», и въевшиеся в душу слова:

«Нашёл ли ты радость в жизни?».

«А твоя жизнь принесла радость другим?»

Оглядываясь на ту жизнь, теперь я совершенно иначе понимал этот диалог.

Если жизнь полна страданий, и мы всё равно однажды уйдём, так почему бы хотя бы не попытаться подарить себе и другим частичку счастья?

Возможно, именно поэтому я так захотел изменить хоть что-то в этой новой жизни. И, быть может, потому я здесь?

Не ради чужого одобрения. Не ради почитания. Лишь затем, чтобы однажды такой же юнец пришёл в старую библиотеку и ощутил в своём тотальном одиночестве — не бессмысленность бытия, а скорее волю к борьбе, продиктованную искренним состраданием к истории душ, о которых никогда не напишут книг. Душам без надгробного камня.

*

Библиотека пятидесятых явно отличалась от библиотек девяностых и нулевых, к которым я привык. Здесь не было гула компьютеров, не было пластиковых стеллажей, принтеров и ярких глянцевых обложек детективов-однодневок.

Здесь царил строгий, почти храмовый аскетизм. Высокие деревянные стеллажи, выкрашенные казенной коричневой краской. Тяжелые столы, покрытые зеленым сукном, над которыми висели лампы в жестяных абажурах. Тишину нарушал лишь мерный стук маятника огромных настенных часов да сухой шелест переворачиваемых страниц — в углу сидели двое школьников и пожилой мужчина в очках.

И, конечно, идеология. Она смотрела на тебя отовсюду. Это невольно волновало дух.

Красный кумач над стойкой выдачи безапелляционно гласил: «Книга — источник знания! Знание — орудие пролетариата!». Слева, между окнами, висел строгий профиль Ильича, а прямо по центру, над массивной дубовой картотекой с сотнями выдвижных ящичков — портрет Сталина в маршальском мундире. Вождь смотрел поверх голов читателей куда-то в светлое коммунистическое будущее.

Всё было систематизировано, всё находилось под строгим учетом. А за массивной деревянной стойкой, словно жрец этого храма науки, сидела пожилая женщина в очках с толстыми линзами. Типичный страж знаний советской закалки. Но, уверен, она повидала еще времена Императора.

— Тебе чего, мальчик? — она посмотрела на меня поверх очков: — Детский отдел направо. Гайдар, Кассиль...

— Мне бы в читальный зал, — вежливо сказал я: — Мне нужны учебники. Физика, математика… Точные науки, в общем. За старшие классы. И, если есть, техническая литература по радиоделу.

Она удивленно приподняла бровь.

— За старшие классы? Ты ж от горшка два вершка… Шутить вздумал?

— Я готовлюсь. Хочу учёным стать. Я правда не вру. Хотите, расскажу теорему Пифагора?

— Ишь ты... Ломоносов, — она хмыкнула, но в глазах мелькнуло что-то тёплое: — И откуда ж ты такой смышлёный взялся?

— Из колхоза имени Шевченко, — честно ответил я: — Учитель сказал, если буду стараться, может, в техникум возьмут. А у нас в школе книг не хватает.

Она сняла очки, протёрла их и снова надела, словно разглядывая меня заново.

— А документы у тебя есть? Читательский билет?

Я внутренне напрягся. Паспорта у меня не было.

— Нема, — признался я: — Я ж просто почитать. Думал, так можно... Может, разрешите, пожалуйста? Я ничего не испорчу, клянусь!

Она вздохнула, покачала головой, но не прогнала.

— Клянешься значит? И чем же?

— Жизнью клянусь!

— Жизнью даже? Какой смелый мальчик, — усмехнувшись, женщина почему-то грустно улыбнулась, а затем махнула рукой: — Ну раз клянешься, то так и быть. Садись вон за третий стол. Я тебе принесу что попросил, но смотри — в зале всё должно остаться. И чтобы тихо!

— Спасибо!

Спустя несколько минут она принесла мне стопку книг: Киселев — «Алгебра», Перышкин — «Физика», и какой-то толстый справочник по радиотехнике 48-го года.

На самом деле, мне просто нужно было заполнить пробелы. Мой человеческий разум гуманитария давно стер из памяти логарифмы и валентности, поэтому я не мог их вспомнить даже с нынешними способностями. Новый мозг был готов решать задачи любой сложности, но сначала в него нужно было загрузить условия этих задач.

Я решительно открыл первую книгу.

И тут началось.

Раньше я любил читать. Но это... Это было не чтение. Это было скорее — «скачивание файлов».

Как же будоражило.

Я пробегал глазами страницу за доли секунды, а мой мозг, жадный до информации, впитывал каждое слово, каждую