Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Из Грозова мы выехали на крытом возке. Дорога была разбитая, и первый день мы тряслись по сырой грязи под мелким дождём, мешавшимся со снегом.

Воздух с моря шёл влажный, и мороз едва кусал щёки. Лошадей меняли на станциях, дни стояли короткие и тёмные, на ночь приходилось вставать на постоялых дворах.

Дни потекли однообразно. Выезжали затемно, пока возница менял свежих лошадей, тащились по разбитым трактам весь короткий день, а едва начинало смеркаться, вставали на ночлег: горячие щи, угол на лавке или на полатях, а к утру снова в путь.

Чем дальше уходили от моря, тем крепче забирал холод. Дождь сменился сухой снежной крупой, по утрам лужи и колеи прихватывало ледком, который к полудню оттаивал, и дорога снова расползалась в кашу.

Пути до Белоречья было пять дней, но мы в итоге добрались за все семь. Дорога оказалась нелёгкой. На одном перегоне возок засел: колёса ушли по самую ступицу в раскисшую, перемешанную с мокрым снегом колею и встали намертво, лошади били копытами, а с места не сходили.

Возница с Сёмой вылезли, налегли с двух сторон, толкали и раскачивали, лошади рвали упряжки, и так, выдрали возок обратно на твёрдое. Сёма потом долго отряхивался, обивал с сапог налипшую грязь и хлопал руками, разгоняя кровь, но был доволен, даже весел: сидеть сиднем пять дней кряду ему было тошнее всякой слякоти, а тут размялся, нашёл, куда деть силу.

В другой раз нас застала снежная буря. Налетела она к полудню: повалил мокрый снег пополам с дождём, и в трёх шагах ничего было не разобрать. Ехать дальше стало нельзя, и мы свернули к ближней станции, отсиделись в натопленной избе полдня.

Сёма продремал у печи, привалившись к её тёплому боку и мерно посапывая, а мы с Асей коротали время за неспешным разговором ни о чём, под ровный шум ветра за стенами. К вечеру снег прошёл так же внезапно, как налетел, оставив на дворе мокрое снежное месиво, и наутро мы тронулись дальше.

Но на седьмой день возок, наконец, въехал в Белоречье. Город был меньше Грозова, тут жило около ста тысяч человек. Раскинулся он на реке Белой.

По берегу тянулись пристани и длинные склады, дальше дымили закопчённые трубы текстильных мануфактур. На улицах стоял слегка чужой говор и людская толчея, сновали извозчики, гомонил торг. Тут жили, работали и наживали.

После стольких дней грязи и заморозков за окошком возка людность эта и шум были даже приятны.

У гостиницы нас встретил гид, человек от Гущина, расторопный и услужливый малый, который был приставлен опекать приезжих. Он принял заботу о расселении на себя, повёл нас внутрь, в тёплый, пахнущий воском и щами холл, и пошёл к стойке распорядиться о комнатах.

А в холле, у той же стойки, шла своя суматоха. Молодая дама в очках металась подле конторки, явно что-то перепутав или потеряв, и шарила по карманам пальто и по сумке, оглядывала конторку, разыскивая, как я скоро понял, собственные очки, которые всё это время были сдвинуты у неё на лоб.

Она бормотала что-то себе под нос, перебирала какие-то бумаги, и на оклики портье отзывалась не сразу, всякий раз будто выныривая откуда-то издалека, из глубины собственных мыслей.

— А вот и наш историк, — кивнул на неё гид и подвёл нас знакомиться.

Звали её Азалия, и выписал её Гущин аж из Новограда. Была она высокая, почти с меня ростом, в толстых, сильных очках, с растрёпанным пучком, из которого во все стороны выбивались пряди. Одета наспех и небрежно, будто собиралась впопыхах и думала при этом о чём-то совсем другом.

И при всём том, при этой её растрёпанности, как мы поняли, подойдя познакомиться поближе, была она поразительно, как-то даже непрошено красива, так, что это бросилось в глаза даже моим спутникам. Ася на миг приподняла бровь и оглядела её с головы до ног, а Сёма, здоровяк, вдруг забыл, что держит в руках дорожный сундук, и спохватился, лишь когда тот накренился.

Я представился, как старший, назвал спутников и спросил, не нужно ли чем помочь, объяснил, кто мы и для чего приехали в Белоречье. Она подняла на меня глаза, наконец нащупала очки на лбу и стянула их на место, на нос, и тут же выронила из-под локтя стопку бумаг: половину подхватила на лету, а другую рассыпала веером по полу.

Сёма молча присел и собрал листы, выровнял стопку о колено и подал ей. Она поблагодарила рассеянно, после чего, не глядя, сдвинула очки обратно на лоб, так что искать их ей предстояло ещё не раз, и снова ушла в свои мысли.

Из короткого разговора выяснилось, что работать нам предстоит не просто вместе, а бок о бок. По крайней мере Гущин просил нас явиться к нему всем вместе.

Переглянувшись, мы с Асей и Семой без слов сговорились приглядывать за ней по дороге и на месте. В своём учёном деле она, судя по всему, была толкова и крепка, а вот в простом быту беспомощна, как дитя, и оставлять её одну надолго с багажом и расписанием явно не стоило.

Остаток короткого дня ушел на размещение и ужин, а наутро гид повёз нас вместе с Азалией на стройплощадку. Лежала она за городом, на необжитых ещё, голых землях.

Будущий станкостроительный завод раскинулся широко: развороченная мёрзлая земля, изрытая котлованами и щетинящаяся вбитыми сваями, под снегом штабеля кирпича и леса, бараки для рабочих, а посреди всего этого кипела работа, сновали люди, дымили костры. Видно было хозяйство крепкое, заведённое с размахом и с расчётом, и так же видно было, что расчёт этот дал трещину.

Встретил нас сам Гущин. Был он кряжист, лет пятидесяти, с тяжёлыми, как кувалды, руками и обветренным, грубым лицом. Поднялся он, по всему видать, сам, с самого низа, своим горбом, и за каждый нажитый рубль дрался зубами, а теперь так же зубами держался за эту вот стройку.

Говорил он прямо, напористо, чуть исподлобья, без обиняков и без поклонов; с нами, приезжими, держался настороженно, но уважительно. В курс он ввёл нас на ходу, шагая впереди и показывая хозяйство.

— Недели две уже как пошла чертовщина, — сказал он, кивая на застывшую работу. — По ночам стал замерзать раствор. Инструмент к утру