Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

В курной избе всё было нараспашку — окна, двери и даже лаз в погреб, но это не помогало. Жарко было, не по-летнему душно, и от того зноя вся приказная строка вот уж который день пряталась в самых укромных местах. Все, кроме Истомы.

Подьячий Истома Пашков был не таков и стойко терпел выпавшее на его долю тяжкое испытание. Разоблачившись до подрясника, он кис на привычном ему рабочем месте за писчим столом, силясь снискать себе расположение от начальства. За трудами маялся, потел, непотребно чесался и каждый час требовал себе крынку с холодным квасом, но места не покидал. Все-то другие поразбежались, а он при деле вот, трудится, старается, бумаги перебеляет. Вот уж дьяк, дядюшко Никифор Егорыч, опосля обедни придёт, да глядишь, и похвалит. «Кого, — скажет, — за место себя оставлять, когда года приберут? Ась? А никого исполнительнее Истомушки и не найтить. Вот заместо себя и походатайствует, ждать-то недолго уже: пару годков — да и только. А там ужо он своё крепко возьмёт». Благо есть с кого. С верхотурских охотников, скажем, по пятнадцати пудов с каждой подводы отчёт ведут, а возят по осьмнадцать. Где ещё два пуда? А вот они, тута, в бумагах. Была бумага — и нету. В старой — одно число, а в новой — другое, поменьше. А за то Никифор Егорыч и подарки дорогие берёт. Ноют ямские, слёзы горючие льют, а возят так, что у лошадей хребты на ходу ломаются. «Всё потом у них волки съели», — и ну давай сказки сочинять. А кто составляет сказки? Ась? Истомушка. За каждую лошадку, за каждого охотника — и не ради подарков, а уважения для. Заставлять бы их, татей, расписываться в тех бумагах, да неграмотна ямская слобода — всё за них подьячие отдувайся. Грех на себя бери. Да придёт время и собирать камни, будут ужо они, охотники да ротозейники. Сила-то вся в бумагах, уж такая сила — дамасским клинком не срубить.

Жирная зелёная муха пролетела прямо под носом. Истома отшатнулся в испуге, хлопнул себя по лицу, отчего нерасторопная тварь угодила прямо в чернильницу. Поминая про себя Вельзевула, он попытался извлечь её при помощи гусиного пера, поддел кончиком, но хитрое животное и тут устроило сраму. В тот момент, когда проносил муху над столом, он чихнул, да так смачно, что уж верно без бесов не обошлось. Так чихнул, что и подумать страшно, а бесовская подмога упала прямо на документы и бессовестно забрызгала чернилами всю работу. Подьячий ахнул и едва не осрамил собственный рот матерными словами. Бесы, не иначе! Да что же за наказание-то такое! Дядюшка же вот-вот с проверкой.

В сенях тяжело затопали. Подьячий бросился прятать испорченную бумагу, но это был вовсе не дьяк Никифор Егорыч. В избу, сопя и покашливая, вошёл верхотурский кат Щука Иванович по прозвищу «Поцелуй». В красной рубахе на выпуск, борода до пояса, могучий и потный. Он устало присел у входа на лавку для ожидальщиков, чем привёл Истому в совершеннейшее изумление.

— Что случилось, батюшка? Да на тебе же лица нет! — ахнул он, всплеснув тощими, как плети, руками.

— Жарко. Устал. Обидели.

Щука Иванович всегда разговаривал отрывисто и за раз больше одной фразы не говорил. Подьячий заглянул ему в глаза и метнулся к открытому окошку.

— Прошка! Прошка, квасу с ледника! Да живой ногой, нето за виски оттаскаю!

Крикнул, а сам смятую бумажицу да за створкой в щели и спрятал. Про собственную беду забывать не след. Спрятал и обернулся, заискивающе улыбаясь.

— Да кто же тебя, батюшка, обидел? Кто осмелился?

— Тати. Инквизитором… Облаяли. Всю жизнь. Верой и правдой. Обидно. Запороть бы их? А? Насмерть?

Истома непонимающе заморгал. Какие тати? Колодники? Разбойные людишки села Синцово? Дак они таких слов сроду не знают. «Инквизитор», надо же!

Он воздел глаза к закопчённому потолку, пытаясь вспомнить, кто же это у ката сегодня в пытошной. С утра вроде только…

— Валерка и Дениска Безродные?

— Они. Довели. Валерка особенно.

И тут кат зарыдал, закрывая со стыда лицо большими ладонями. Подьячему стало ясно: случилось непоправимое. Чтобы Щука Иванович… Он на похоронах своего деда не плакал. Деток раскольничьих порол, троих насмерть — и только перекрестился, девок запытал без счёта, а тут… Да и кто его посмел обидеть? Эти двое, в колодках. Может, «Слово и дело государево»? Надобно расспросить.

В избу вбежал Прошка, босоногий мальчишка лет десяти, стриженный под горшок. Он был одет в льняные портки и рубаху, а к груди прижимал тяжёлую крынку, опасаясь расплескать её ненароком. Истома испугался ещё сильнее и лично вытолкал байстрюка взашей. Не хватало ещё, чтобы тот увидел катовы слёзы. В сенях Прошка схлопотал затрещину, а затем подьячий ласково спросил его — не видел ли он, порождение Ехидны, сейчас чего лишнего.

— Как же, видел: у вас, батюшка Щука Иванович… — начал было отвечать Прошка и за то заработал вторую затрещину. После чего всё тем же ласковым голосом Истома повторил свой вопрос.

— Никого не видел, — хлюпая носом, признался мальчик. — Один вы в избе, вот вам крест святой. А все другие — они ушли на реку. Можно и мне тоже?

— Можно, — милостиво разрешил Истома. — А буде кто спрашивать, ты скажешь, что я был один. Иначе…

Подьячий многозначительно дёрнул себя за узенькую чёрную бородку, скосил глаза и показал язык, изображая повешенного. Прошка испуганно вздрогнул и закивал, всем видом показывая, что он уразумел и больше такого не повторится.

Отобрав у мальчишки крынку с квасом, он вернулся в избу и сам с уважением поклонился Щуке.

— Утоли жажду, батюшка, сделай милость.

Щука пил мелкими глотками и благодарно хлюпал носом. Истома ждал нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу, и только когда тот вдосталь напился, начал задавать осторожные вопросы. Он скромничал по двум причинам: первая — это дело Валерки и Дениски Безродных, заключавшееся в их бессовестном преступлении; а вторая — это сам кат. Спросишь неправильно — тут-то он тебя по лику и дерзнёт. А кулак у него, будь здоров: быка с ног сбивает одною левой, а уж как он подковы гнёт — залюбуешься.

На разговоры ушло около часа. Сначала они говорили в доме, а уж когда там