Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— А-а, вон оно что, — протянул воевода и сам, собственными руками, принялся поднимать с земли верного своего слугу. — Да ты утешься, Щука. Утешься, — приговаривал он. — Наступает конец твоим страданиям. Всё уже решено, осталось только обсудить малость.

— И то верно, — поддержал воеводу дьяк. — А вот за свои слова они нам, батюшка, ответят — по закону и совести! Да и ладно, что лишних глаз нет. Пойдёмте-ка все в терем. Погутарим.

Воевода и дьяк взяли и повели ката под руки, как своего друга и верного старателя. Истома было приладился следом, но казачий сотник был уже тут как тут. Он отвесил подьячему такой справный поджопник, что тот сразу понял: он — «не все». А «все» — это воевода, дьяк, кат и он, сотник. И дабы более в этом никто не сомневался, жуткий Дурло приказал своим казакам охранять терем и никого не пускать внутрь, пока «Сидор Михайлович оттудова ножками своими сами не выйдут».

Истома Пашков сызмальства был тщедушным и слабосильным — ну куда ему, да ещё супротив казаков? Однако же не за силу он выбил себе место среди подьячих, а за иные доблести. Всё благодаря природной смекалке, всё сам, ибо хитёр был почище иной лисы. Самый прилежный ученик, самый лучший писарь, и скорописью никто лучше него не владел. Кто-то сабелькой хорошо машет, кто-то стреляет без промаху, а Истомушка по письму первый специалист. И про то говорили не только в Верхотурье, но и в Тобольске, и даже в самой Тюмени. Много раз в уголке, когда было надо, сидел да за нужным человечком записывал. Что в кабаке, что в церкви, а при большой нужде мог использовать собственные карманы и составлять письма, не показывая своих рук. Всё мечтал о приказе Тайных дел — вот там бы он развернулся, но и тут, в Верхотурье, у него имелись собственные, кое-какие возможности. И пусть в терем было не попасть со двора, но другим-то путём — очень даже можно. Ну-ка, вспомни, Истома, как ты получил свою должность? А вот как.

Верхотурский приказ всегда относился к Тобольску. Он изначально не имел собственного коренного мнения, и частенько тобольские наезжали в город с проверками и за подарками. Сие просто невыносимо бесило местных, а первее всего — его любимого дядюшку Никифора Егорыча. Истомушка, тогда ещё в писарятах ходил. И вот этот хитроумный писарёнок предложил однажды своему авторитетному родственнику особое жульство: связать писарёву избу и приказной терем с помощью подземного хода, а в тереме сём обустроить незаметную горенку. В нужный момент, а такие случались частенько, в той горенке прятался свой человек, который наскоро записывал за гостями. А уж в первую очередь — за тобольскими. И кто же стал тем своим человеком? Ась? Истомушка и стал, потому как доверия нынче никому нет — только своим доверять и можно. А как прокопали ход да наладили укромное место со слуховыми окнами, так и пожаловал его Никифор Егорыч новой должностью. А уж Истома старался, споро работал, не жалея чернил. Дверь в самом углу погреба за немым замком, да и другая дверь в тереме — точно с таким же. Ключики только у двух человек. Тайна должна быть тайной, и про ту тайну никому более знать неведомо.

Почесал задницу подьячий, подумал и бочком-бочком в свою избу. Из избы в подпол, из подпола в тайный подземный ход юркой лаской метнулся — и вот он уже в горенке. Сидит, подслушивает. Даже нос себе подвязал платком, хитрован этакий, лишь бы не чихнуть, лишь бы выслушать, а где надо — то и записать. Мало ли какая оказия?

Воевода, сотник и кат сидели за столом в комнате дьяка, а сам Никифор Егорыч им прислуживал. Слышался звон стекла, звук пробки, вылетающей из бутылки, и недовольное сетование воеводы, что вино слишком тёплое.

— Монашеское, батюшка, — извинялся дьяк. — Да где же нам в такую жару-то холодного взять? С ледника только? Кликнуть, может?

— Не надо, — милостиво отказался Сидор Михайлович. — Стерпим сухость, а ужо опосля тоже к реке пойдём. Там уж я сам распоряжусь: у пристани на лодке кататься будем да купажи холодные распивать.

При упоминании холодного вина у навострившего уши подьячего изо рта вытекла самовольная слюна. Нервно сглотнув, Истома отёр нижнюю губу, навёл на подбородке порядок и продолжал подслушивать.

— …Мне! Мне их отдайте, воевода-батюшка! Лучше же будет! — требовал казачий сотник Дурло. — А по зиме мы пойдём за соболем и взамен поклонимся вам богатой казной.

— Ты бы коней-то попридержал, — возражал воевода. — Али нос твой выздоровел? Вам их отдай, а ну как они ещё кого из казаков изувечат? Накладно это.

— Языки им отняти, — льстиво поддакивал Никифор Егорыч. — Обида государеву слуге была? Была. Вот и бумага имеется. Без языка-то враз поумнеют!

— Инквизитором, — басом подтвердил кат. — Оскорбили.

— Да успокойтесь вы! Всем — тихо! — в гневе выкрикнул воевода и только когда остальные примолкли, продолжил уже спокойным голосом:

— Все мы прекрасно ведаем, что город наш Верхотурье по «Елику царскому велению и Божьей милости» в последние годы начал набирать силу. Так это или не так? Давайте посчитаем вместе: товары через город идут? Идут. Ямская слобода растёт? Растёт. Пашни в уезде прибавляются? Ну же, что смолкли как воробьи перед грозой?

— Прибавляются, воевода-батюшка, — осторожно подтвердил дьяк, не понимая, к чему он клонит.

— И ведаю я, други мои, что все наши дела оборачиваются в лучшую для нас сторону. Появляются иноземные купцы, приезжают и приплывают деньги, и не все они идут в столицу — толика малая остаётся в городе на развитие и содержание войска. — благосклонно кивнул воевода и тут же спросил:

— А какое у нас войско?

— Около тысячи служивого люда, не считая казацкой сотни, — уже более бодрым голосом доложил дьяк, ибо по должности ведал всеми городскими доходами.

— Ну что же, добро. И в тот самый момент, когда я сговариваюсь с Толбузиными из Тобольска о том, что выдам свою Акульку за ихнего Федьку, происходит нападение на девичий терем. Двое безродных залезли на чердак, ворвались в светёлку и покусились на